My image


Третий








Софья Дубровская: Ликания

Дмитрий Воевода: Медуница

Мария Пирогова: Кровохлебка лекарственная

Влада Баронец: Боярышник

Станислав Львовский: Горец змеиный

Владимир Попович: Сердечник луговой

Андрей Сен-Сеньков: Подмаренник настоящий

Максим Маренков: Крокус

Елизавета Евстигнеева: Токкобана

Александр Першин: Кипрей узколистный

Гали-Дана Зингер: Живокость полевая

Алевтина Шнейвас: Журавельник

Влад Гагин: Армерия

Данил Файзов: Зайцехвост

Аркадий Нелидин: Бобовник анагировидный

Павел Кричевский: Метросидерос холмовой

Юлий Хоменко: Ипомея небосвод

Иван Платонов: Маквис

Вислава Шимборская: Яблоня Зарянка

Владислав Лебедев: Синеголовник

Мария Медведева: Очанка лекарственная

Настя Кукушкина: Купена душистая








Софья Дубровская: Ликания

ещё остаётся ток


ПЕРЕВОДНАЯ ПОЭЗИЯ.  VI

я в сфере, похожей на косточку королька,

такого же цвета, как сердцевина бархатца;

лес выживал и пытается выживать – хорошо,

я пока ещё ничего не имитирую, мне повезло.

вот есть вот собаки с гладкой шерстью, а есть настоящие псы, 

они не похожи на рыбок в пруду, мне это очень нравится, 

мне очень нравятся одноглазые коты во дворах, с перепачканным брюхом,

и сами дворы с перепачканным брюхом, спрятанные в лесах домов;


весна злая, весне вообще всё равно, 

кто и как переживал зиму, где оказались все звери, 

кто кого разлюбил или продолжил любить в холода, 

кто умер, кто погиб, а кого не стало, весне всё равно:


всё неуклонно заполнено движениями ребёнка, впервые вставшего

на неуклюжие толстые ноги; он падает,

падает, но ему всё равно же придётся встать, он это знает, 


и чтобы не расцвести, надобно спрятаться

под купол, а купол спрятать в лесу, а лес – в лесу побольше, 

чтобы потом не пришлось опять отцветать и смотреть, 

как кот теряет свой глаз, а пёс – свою

шерсть, а ребёнок – полноту своих ножек

ОДА НЕВЫНОСИМОМУ СЧАСТЬЮ                                 
                                                                        

                                               посв. 

I. 

...невероятные лица бьются о каждый вагон метро, после

разлетаются вспышкой надежды! воздух земной глотнут – 

на выходе; не город найти, погружённый в тревогу, –

но лес, влажными листьями-слизнями обтирающий щëки их, 

превращающий дряхлых собак в щ-щ-щ-щенков! 

выйдут на одичавший трамвайный путь –

обнаружить птенца, заглотнувшего пластик, от ярости ставшего

семимильной сойкой с бездонным желудком, 

превозмогущей любой написанный текст


II. 

ухооооооод в лееееес жиииизнь в лесууууууу дваааа меееесяца в лесаааах пуууть через леееес кааааак мыыслят лесааааааа он всегда везде был и он нас обязательно съел вот радость какая же радость какая же радость

III. 

прелая почва свернула в себя напуганных убиенных 

и выпускает белым цветком: с ядом посерединке! 

машины остановились, заглохли и заржавели, 

проснулись, зевнули, мигнули растерянно и наконец

превратились в зве - рей


остались-то только люди и велосипеды немного иного свойства –

где человек, где велосипед – не

разберëшь, но что у них общего? а! 

они покрываются влажными листьями, их разъедают дожди, они

не обязаны больше ни с кем говорить, им больше

нужды нет выстраивать цепки логических связей;

стыда нет, страха нет, техники, спасибо, не надо, нет – только
 
синие птицы, визжащие счастьем


в метро, может, ещё остаётся ток,

может, ещё остаётся давка, пот, вызванный не

радостным бегом сквозь чащу

навстречу другому тёплому телу,
 
а ложными тканями, липким

ужасом несвободы

IV. 

я лес 
ЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ ЛЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕС (обязательно покричите) 
я лес
я лес я лес я лес я лес я леска я лесница я полезное существо я заброшенный молескин

во мне записаны последние дни cлезы и слизни мыслей слежавшихся слезших с лиц

я составлял целый разрозненный мир миллионов вещей людей

выхлопного газа шума

панических атак боли

неуверенности в завтрашнем дне нехватки денег неразберихи собственных чувств агрессии брошенных питомцев дронов снесённых многоэтажек грязи бездомия безумия механического секса культуры отмены тупости злобы слюны чумы войны всего всем всем этим был но теперь я

лес теперь я лес сейчас я настоящий лес я невероятно чист! и звери мои не боятся тебя человек

и листья мои не боятся тебя человек


и слизни мои не боятся тебя человек

и женщины мои не боятся тебя

и дети мои не боятся тебя


дети мои учатся кататься на велосипеде ИИИИИИ ТООООЛЬКОООО! 


и я очень тебя полюблю!


Город – лабиринт аналогий, символистский лес соответствий
Ч. Симик «Алхимия грошового магазина»


как белеет тело моё
как же тело моё наливается телом и становится меньше родным и больше чужим
мне себя не узнать и тебе не узнать меня – да, я же знаю 
что по правде меня не узнать я вам всем незнакомая
пожирание времени силы поело и пело и тело моë и глаза мои ииии

☯☯
так бродить по камням
так ходить по камням на нос свой уставившись сосредоточенно
и укрыть себе голову угол обзора укрыть
от других всех людей
и оставить тебя одного на кончике носа сидеть
потому что тогда вся ходьба моя смысл имеет 

☯☯☯
куда как не в здесь
в площадки миров огороженных мальчиком лесом
прятаться, надстраивать собственной 
кисти 
улицы-
улочки
растить пространство под куполом капли
раздувая его до верхушки до кроны до стрекочущих белок
дай бог нас с тобой никто не заметит в здесь
я тогда бы смогла дать этому месту название

☯☯☯☯
ступенька за ступенькой за ступенькой заступиться
за нас можно только если спрятать во рту у себя (да, да, да)
только если сложить из веток и речи шалаш и не злить этих местных ужей
соблюдая гармонию можно же сделать чтобы никто не нашёл
чтобы в упор смотрел а видел лишь белое ну неотсюдное

* можно же
* * да?


ЕЩЁ ОДНО


в попытке спрятать за собой остатки чести, 

упрямо лукавя, говорим о наличии особенных свойств

у некоторых из лучших людей; из автобуса

выходят три-девочки балерины; пучки

тянут их головы вверх, не давая остановиться; танцуя, 

они направляются к парку, в котором

поселилось нечто особое, да; я теперь знаю, 

как любить зоны отдыха, наполненные детьми и

смешными собаками, безделушками одиночества.
 

пять пожилых женщин едут домой, одна

в сарафане, другая – колготки в сеточку, третья

носит с собой ридикюль, и губы её 

постоянно шевелятся 
                     (ридикюль, ридикюль)

– ну, в её памяти что-нибудь да останется. 


высокий вспотевший мальчик

раздувает футболку как парус, пытаясь остыть

от бега и юности, у него 

цветочки бесстыдства на шее, влажные кудри, 

он никого не слышит, ничего не поёт. 


что нам осталось ещё? пустые 

площадки, залитые мутной прохладной ночью, 

вертятся так и сяк в очертаниях лета, утка оранжевеет 

и вымирает внутри городских силков, время 

не устаёт напоминать о себе, отгибает пальцем

бирку футболки и цокает языком: уже не растёшь, 

но становишься больше, заполняешь своё пространство

размышлениями на тему и вечной грустью, 

где ты? я не вижу лица твоего, только контур

уязвимых улыбок и стремление раствориться

в гордо подсвеченных ликах других. 


где твоя страсть, скажи мне, милый утёнок?


 

Дмитрий Воевода: Медуница


Внятная речь сократилась до слога «ты»,
морда немеет – от водки, а не инсульт.
Загрузил в морозилку средство от пустоты
и нажал – не курок, разумеется, просто пульт.
 
Жопы, Киркоров, какой-то пропагандист,
ладно, пусть будет киношник-полонофил,
вот, обещает, сейчас он закончит свист
и чёрно-белый начнётся военный фильм.
 
Плоскость оторвана, правый мотор горит.
Сзади мешком лежит на полу стрелок.
Штурман смеётся в кадре и говорит:
– Мы уже мёртвые. Дальше всё будет ок.
 
 

В последнем классе школы я работал
экскурсоводом – то есть по Москве
выгуливал таких же обормотов,
за выходные – группу или две,
 
обычно почему-то из Сибири.
Я помню, как-то раз они со мной
снеговика восторженно слепили,
поскольку дома снег у них цветной.
 
Когда погода становилась злее,
я предлагал им прятаться в музей,
но твёрдо всякий раз картинной галерее
они предпочитали Мавзолей
 
и, тишины сакральной не наруша,
ползли между штыков в гранитное жерло.
Я ждал их, разумеется, снаружи,
кляня мороз, Рабкрин и ГОЭЛРО.
 
– А что ж вы не пошли?! Ой, как обидно!
Спасибо вам за всё! Мы так впечатлены!
Они не врали, это было видно.
А я всё думал: чем они больны?
 
Какая там отрава в Красноярске
сочится ночью из фабричных труб,
что не соборы, Минин и Пожарский,
не ГУМ, в конце концов, а склизкий труп
 
им интереснее?.. Потом, в МАрхИ, я слышал:
центр композиции, малиновый кварцит,
храм Мардука с трибунами на крыше,
особый шрифт…  А попросту – лежит
 
на главной площади одной шестой планеты,
смердя, гора гранёного дерьма,
других ассоциаций просто нету –
тут Щусев гений. Почему тюрьма
 
ему не стала премией – загадка.
Так М.А. Шолохов с чего-то не наймит
Антанты, хоть казацкая лошадка
его везла чистейший динамит.
 
Все ходят по костям. Но в чём причина,
какого выпили мы зелена вина,
что так околдовались мертвечиной?
Опричнина ли? Голод ли? Война?
 
Всё это вместе, что-нибудь одно ли
легло нам паутиной на рога
так, что всё мёртвое мы видим как родное,
а жизнь – как провокацию врага?
 
Все эти мелкорезаные мощи,
все храмы на крови как на дрожжах
нас разучили жить, перекликаясь в роще
с живыми, а не мёртвых сторожа.
 
И вот холодным вечером осенним,
чтоб не забыть последнее «жи-ши»,
от места лобного и храма над бассейном
я в лес иду, и листья хороши.
 
Бей, дятел, бей в сосну перед закатом,
свети, варакушка, мне грудкой голубой –
и, может быть, однажды из солдата
убитого я сделаюсь собой.
 
 

                         Иль мне в лоб шлагбаум влепит
                        Непроворный инвалид…

 
Ну, положим, не в дороге –
всё равно прогноз не ах:
или зверь членистоногий
заведётся в потрохах,
 
иль в развалинах Донбасса
склеим ласты, если тут
непроворных пидарасов
из запаса призовут.
 
Впору жить в гусиной коже.
Но чем дальше и скучней –
что-то есть сильнее всё же
яйца тронувших клешней:
 
был же счастья хвост кобылий,
виршей тусклый бубенец,
я любил, меня любили –
вот, совпало, наконец.
 
А ещё не подводили
сосны, липы никогда –
шелестели, убедили:
«Всё нормально, борода».
 
И поэтому, наверно,
я смотрю, надев носки,
в неизбежное инферно
без положенной тоски.

2016
 
 

Нет никакой середины – кромешный ад.
Всё её золото – это коронки зубов, Гораций.
И если всё же пока тут кто-то чему-то рад,
за это нам всем, предвижу, ещё предстоит просраться.
 
Я всю жизнь этот пахнущий кровью и аммиаком литой чугун
чем-то уравновешивал. Но пружинка весов сломалась.
Спят спокойно гештальт-терапия, гомеопатия и цигун –
всё починят они, только не эту малость.
 
Эта жесть, какой бы ты ни был солнечный идиот,
надоест к восьмисотой странице, как Роберт Музиль.
Чуть зажмурься – нагая, как девочка, смерть войдёт,
распустив на затылке небрежный спартанский узел.
 
 

Во Францию два гренадёра
из русского плена брели,
до крови копыта натёрли
и мхами в паху зацвели.
 
Из Гейне им стало известно,
какая случилась печаль.
Один всё расспрашивал местных,
другой потрясённо молчал.
 
И только чуть слышно сказал он,
когда отзвучал Левитан:
– Без нашего пти капорала
какой же я штабс-капитан?..
 
Он, верный гвардейским рванинам,
чужих не ценил палестин.
Когда бы он был дворянином,
то был бы маркиз де Кюстин.
 
А первый и бабий тулупчик
хвалил вокруг собственных плеч,
и солнца чуть брезжущий лучик,
и полуостывшую печь,
 
не злился, ночлег коротая,
на белых декабрьских пчёл.
Он был бы Платон Каратаев,
когда бы Толстого прочёл.
 
– Ведь ты до сих пор ему платишь
разбитым картечью бедром, –
приобнял он друга, – а плачешь…
Ну, точно стокгольмский синдром!
 
Не надо границ и заборов,
послушай меня, старина!
Не надо совсем гренадёров,
и Франции тоже не на…
 
– Не надо? Какой же ты добрый...
Куда ж её деть мне, ответь?
Ответь мне! – и ткнул ему в рёбра
припрятанный шомпол на треть
 
и прочь захромал, замерзая,
побрезговав штатским тряпьём.
Ведь Франция вся не влезает
в смеркающийся окоём!
 
Куда и зачем могут деться
за церковью восемь камней
и солнце, застывшее в детстве,
казалось, навечно над ней?
 
Но, словно изъян в хромосомах
в насмешку былому уму,
расклёванный чёрный подсолнух
стал солнцем последним ему.
 
Развратней чеширской зевоты,
кислотней обугленных луж,
на небе зияли пустоты
от тысяч загубленных душ.
 
И ветер свистел в эти дыры
и перебирал ковыли…
«Во Францию два гренадёра
из русского плена брели».
 
 

Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.
Животное – олень.
Роза – цветок и немножко нежно.
Жаловаться лень.
 
Примерно 400 морских центнеров
весит кашалот.
Существует только два гендера:
армия и флот.
 
Русские всегда возвращаются
за своим черепом (пишет Фукидид).
Вот-вот доска кончается –
бычок пó небу летит.

Мария Пирогова: Кровохлебка лекарственная

ЕСЛИ БЫ ЛЕРМОНТОВ БЫЛ ЖИВ 

1.
Падшая снегурочка стыдится водить хороводы, 
Распятый в парке Наполеон кричит на немецком возбужденные сны, в которых 
отрок кидается яблоками, затыкая неугодных. 
Кто-то тонет в ледяной хлорке, дрыгает под водой листьями, 
прыгает во влагу апреля.

Идиллии остались в античности - Хлоя видит друга в Дафнисе, 
Трансформируется опасность волос-линий на синем кафеле 
Бесценного качества. Винтажная ярмарка чистой весны
Уходит в далёкие города без имён.

Лодка ждёт мужа в кровати бухты, 
Юбка намокает под душем биения сердца,
Любовь перевернулась вверх дном.
Позор популярен -
Ссылка в описании к видео.
Сарай ждёт жертву, 
Самурай жжёт ведьму, 
Мастер изменяет перу и целует антилопу, Маргарита похотливо стареет.
Ночи жарче на расстоянии, 
Минимализм издания завораживает, 
Взрослые слушаются детей, убивающих
Природу.

2.
Чёрная тишина поглощает молчание ягнят –
Какое хорошее воспоминание о детстве…
Теперь ягнята выросли в овец и баранов, 
Поганое поколение свободных терпил. 
За окном дома лешего-миллионера пульсирующий кисель чёрного неба порождает красные отряды,
Расползающиеся как грибница революции 
Убитого поколения
Православных социалистов, 
Богатых символистов,
Слепых имажинистов;
Кто мы такие? Кто мы такие, чёрт побери? 
Я слушаю ваши исповеди, сидя под столом на маминой кухне, 
Сжимая в потеющих руках пятихатку – девочка-капиталист;
Но деньги утекают водой, не гаснет истерия памятника Герцену
Смешно говорить.
Грустно молчать.

3.
В городе, покрытом пылью чёрно-белой старой фотографии,
Потерялся единорог, 
принёсший из Чернобыля опухоль, раньше бывшую рогом.
Сказка закончилась, 
Эквестрия пала, 
Пора возвращаться в реальность 
И убирать пыль из города. 
Подметите у порога и протяните руку Евгению, тонущему в пыли шкафа из нового дома Татьяны, состарившейся за два дня. 
Иуда тоже лежал в пыли после порванной верёвки. 
Иуда переехал к Хаски на Патрики, у них несчастливое сожительство.

4.
К чему снится торт и праздник жизни, когда ты ещё не родился в иной вселенной любви? 
Мне кажется, что иглу вытаскивают медленно, но верно, и я смотрю, как боль утекает в канализацию. 
Я пока не совсем понимаю себя -
Плевать, есть впереди вся жизнь до сессии
и звёздных ночей безумия. 
Фрики за руки ходят по серости.
Ангелы целуются на языке колокола;
Даня обнимает Дану и ест творог данон с ней;
Поэт пишет инициалы любимой вместо эпиграфа
Даже слово «любовь» подразумевает чувства алкоголика к вину, которому триста лет, но оно никогда не будет старше любви.

5.
Я в очередной раз вскрываю их правдой: смысл извращается ими 
как детская невинность.
Бурные реакции вызывает пост в телеграмме; 
Я знаю, что жёстко говорю, как есть, а они спрятались за толерантностью -  
видят только то, что привыкли видеть, для них это клоунада цирка дю солей, 
тысяча чертей, тысяча чертежей…
Я специально их провоцирую, чтобы они назвали мои слова бредом, 
но ведь раз реагируют, значит задело, значит я сделала то что хотела. 
Я пишу одно, а они читают другое. 

хорошо
            тогда 
                    обманывайтесь 
                                             дальше 
                 мне 
                       плевать!
 

Влада Баронец: Боярышник


и наш кабачок победил
он самый большой 
и зелёный

лежит и ворота
теперь невозможно открыть
и солнце увидеть

сидели весь день или ночь
обняв кабачок
тепло разжигая

какое тепло
разве было оно
я помню хотели

на конкурс в берлине
везти кабачок
навек победить


у сотрудника сосны
можете приобрести
хлеб насущной колбасы
до шести

и входили по шести
сквозь билетную в музей
говорили: не шуми
повторяй за мной 

а музейная сосна
по спине росла
из архива темнота 
доставала рта

в шесть оплачивал сосну
и езжал домой
там стоял и не пойму
непроглядный мой


осенние дары ещё весной
шевелятся 
за тётиной спиной

за дядиной 
усталой головой
обещаны
осенние дары

а осенью
осенние дары
провалятся
в глубокий погребок

и тётя удивлённая 
кричит
дыры осенней 
не остановив


воскресенье очень освежает
воскресенье очень освежа
в турцию серёжа приезжает
в турцию серёжа приезжа

и была одна большая просьба
как тут по-турецки говорить
если нужно выразить позицью
но не плакать только говорить

карту у меня не принимали
ни за что не принимали мир
в телефоне я не нужен маме
в турцию укатывался мир

принимали за совсем другого
я напоминал известного актёра
он прогуливался в воскресенье
возле дома нашего в москве


день лионского света  
празднуют в декабре
вино света река света
храм огней на горе

зажигают люмьерки
тёплого зимнего света
и тьма отступает
за городские ворота

а здесь бывает совсем без света
но тоже большой салют
и заменители света
в местах скоплений стоят

внезапно спросил: есть ли этот
их пресловутый лион
стоял на кухне спиной к свету
он это или не он


давай устроим что-то особенное
несмотря на препятствия 
ограничения

ты в плаще я в тот год проезжала
качнулась карета
взгляды качнулись  
простой народ затаил дыхание
одуванчики выцветшая обочина
можжевельник боярышник
всё со вкусом устроено

на равнине шатров
покрытой персидскими войнами
когда телеграммы 
приходили не полностью 
люди спрашивали на рынке 
«что за крики в соседнем городе?»
«где мой пятый том неоконченный?»
только мы друг другу 
подмигивали многозначительно

нам ли печалиться 
ждать затмения
удивляться как всё запутано

если в каждой газете ты
а цветы на углу продавала я
господин приветливый ты и я
в позвоночнике спрятаны

чтобы знали они 
что надежды нет
и любым пустякам
радовались

Станислав Львовский: Горец змеиный

☯☯☯
как мы выйдем во жрецы во жнецы
во шпицрутены шприцы в ожильцы

так отцы повстанут к нам из грязцы —

как мы выйдем со шпицы
по волчцы.


                а в красной армии шпицы — все бойцы
                самозванцы         наглецы        удальцы

                а в белой армии шпицы — что зайцы́
                беспоповцы      голубцы         беглецы


вот нас вывели шпицы         под уздцы
во шпицрутены хромцы        в огольцы —

к нам из глинистой дрянцы
поднимаются отцы
переходят         во жильцы.

(и они совсем       мальцы)


как поднимутся отцы — изблюют свои свинцы
снова станут огурцы,      снова будут молодцы.

в их карманах — леденцы.

февр. 19


☯☯☯
это наверное         ​​​​​​​    ​​​​​​​    ​​​   ​​​​​​​бегемоф.
или может     просто     гиппопотам.
левитан дрейфующий в море сна.

как бы тёмный огонь всплывает со дна
календарного     года      мосгоррассвет
сорок-ватт          перекоп             киклоп.

русские танниним их имена.


это наверное   бехемот и его
безмолвный      братан

посменно дудят   в осколок
вдвоём          посвистывают

в обмылок


— а раньше       у меня там       был затылок
— раньше там           у всех       был затылок


а теперь там копошится безглазый срам
со жерлом восставлен на стрём со стволом
монфокон молодой пан оптикон бедлам


это навевное     ​​​​​​​        ​​​​​​​бегемоф
или может          гип-по-по-там.

и он обращаясь           ко всем нам
ко всем нашим больным     местам

говорит     внимание всем   постам
всем     фронтам     всем       котам

трём     слепым     мышам
сорока   четырём    чижам

        всем вашим     домашним
        скотам      всем      вашим

        мечтам            и всем вам


всё что было огромным     багряным     и обагрённым     (и нежным)
как открывшийся         перелом

ныне же сделается     не-возможным     (и безымянным)     и не-избежным
ревущим     выходящим из моря     грохочущим     днём белым      тёмным

огнём.

дек. 18 — янв. 21


☯☯☯
всё мать       спишет    война.
    и твои долги     и мои.

и все         непогашенные кредиты
на текущие     нужды
и всю задолженность
по оплате     коммунальных услуг

(и твой диабет     и отцовский рак).

всё     спишет война     мать
    теперь мать     это всё
война залает     чёрной собакой всё

забросает чёрной землёй       война.

28 окт. 2022 — 26 февр. 2023

Владимир Попович: Сердечник луговой


деловой человек садится и уезжает
лязгают колокольные цепи
сани его начинают скрижали
сквозь занесённые крошевом степи
это не сон не приём не помарка
вот бы морозу посторониться
а над деревьями светит так ярко
что опаляет меха и границы



катится голова а ей невдомёк
как же земля вопреки поперёк
около освобождённых траншей
гонит безногих взашей
как по пречистенке не боясь
перевернуться в родимую грязь
головотяпники расступись 
всё ещё вертится высь
но остановится не умрёт
для потешения свистнет народ
дабы загладить мудрёную связь
вместе назавтра катясь



сколько вас уходящих в подполье
заберите и этих с собой
с ветерком и карбидовой солью
вы проводите нас на покой
там сирень расцветёт и шиповник
приснопамятное торжество
и с синдромом вахтёра чиновник
развернёт наугад одного



как-то летом без привета
кто с бедой кто с бородой
делегаты пересвета
мы носились над водой
хлопотали на неделе
расклевали на ходу
улетели не доели
в девятнадцатом году
голубели наши ели
в девятнадцатом году


прочитай-ка по червоточинам
что пожарный твой короед 
быть подвижником было назначено
а торгует золой магомет
сколько дней поминаешь подряд
красоту из ракушечной хрени
камни падающие говорят
о присутствии времени
галя больше не напоит
лист в воде обратится травою



где уставшая лижет река
ноги батюшки-рыбака
умоляет подняться набело
клевер будет юродивый стыть
в мелодичном дыму
где белянка ему стебельки осторожно поправила



титры стало быть небогаты
дверцы родительской стенки
пахнут кофейным сахаром
горошина жёлтого шарика
от потерянного билярда 
присоски стеклянные на спине
тёмные стороны парка
плавание изо и другие кружки
здешняя девочка выбегает
лепит снежки



спорят с чудовищами как может казаться
чётки перебирают
стражники долгих своих вариаций
бродят по белому краю
камень с обочины узник заплечный
что ты кричишь мне о помощи
зной уходящих окрестностей голос овечий
леса казённого мощи 
кровью за говор а подле роится
пепел и множатся травы
стой оборванец черничный взгляни в эти лица
мёртвые ради забавы
перемежаются ваши морщины
антитела в пересохших сосудах вернее
лепит себя инвалид безъязыкий из глины
плачет о вас каменеет



обещание выполнено отворите
же дайте присесть
на латыни на русском иврите
я успею ещё надоесть
вор облупленный смилуйся
тише
мы и так на кортах
свет медовый в палубной нише
фонари в городах
глупость племени родового
миль пардон это вам
грацы поцык нормальное слово
пропустите ле фам
кажый холит а вы обормоты
он заткнётся уже
да возьмите горячее кто ты
европейская знать в парандже
что нихао что прусские чехи
я последний плебей
плюньте добрые шорох помехи
вот сюда и забей
о-о-лэ да впусти доходягу
нам не нужен один
вы не поняли сэр за отвагу
нет у нас карантин
объявляются танцы коллеги
у меня перебор
что мечтаешь как чукча о снеге
поддержи разговор 

Андрей Сен-Сеньков: Подмаренник настоящий

Из цикла
ПУШКИНЕМАТОГРАФ
 
 

 
сегодня воскресенье
последняя комната недели
с маленьким понедельником вместо окна
и александр сергеевич
безжалостно вытирает пыль
с крошечных ни в чем не повинных вещей
так
словно наказывает детей за ошибки родителей
 

 
пушкину тяжело
 
забросил стихи
 
забросил легко
как нога на ногу
 

 
муза невидимый личный водитель
безопасно доставляет куда нужно всегда во время
хозяина немного ненавидит
любит день зарплаты и выходные
когда можно заняться хобби
самой немного посочинять
 
два раза в год берет отпуск
отдыхают маленькие крылья у моря
 
два раз в год у нее лермонтов под закрытым купальником


 
в ботаническом саду
когда уходят последние посетители
белки перестают работать дурочками за орешки
 
не скачут
мордочки принимают спокойные выражения
надевают очочки
и читают пушистые повести
скользя по имени отчеству ивана петровича
 

 
камни давят на пальцы ног
словно не подходящие по размеру кольца
 
александр сергеевич
растерянно смотрит на вершину горы
 
она такая же ослепительно страшная
как слово
к которому нет рифмы
*
 
у одного из его друзей коллекция миниатюр
 
особенно александру сергеевичу
нравится крошечный рояль
рассказывает
что на таком инструменте мог бы сыграть только паучок
небольшого размера пушистый рахманинов
плетущий тонкое пианино
по которому
слово сон осторожно проникло бы в слово соната


 
загорелого мальчика
хотят срочно крестить
в церкви недалеко от станции метро бауманская
 
надо успеть
здесь скоро будет открыт самый крупный кинотеатр в ссср
 
успевают на утренний сеанс
 
фильм называется цирк
последний правда ряд
но все равно будет хорошо видно
маленького чернокожего мальчика
 
обоих опускают в воду
 
и мы втроем погружаемся в жидкую орлову
 

 
его отдали красивой сплетне
и остаток женщины
любит так же
как ребенок которого отдали в музыкальную школу
всю оставшуюся жизнь
ненавидит музыку
 

 
они называли себя пушкинианцами
 
это было почти религией
 
носили черное
особое внимание уделяли фигуре отца пушкина
исследования не печатали
 
тех из них
кто позже отказался стать пушкинистами
расстреляли
 
после смерти узнавали друг друга по запаху
 
их прошлое пахло так же
как черный дым над римом
появляющийся снова и снова
когда не могут выбрать очередного папу
 

 
пьем с пушкиным
 
папу моего красивого сегодня сожгли
огоньком в крематории
 
тут рядом на кладбище еще один
точнее одна
 
катя огонек тоже лежит
 
поет дурно громко почти лает
повсюду слышно
 
александр сергеевич говорит смешные стихи она поет
люблю такое
налей еще
а тебе сегодня надо пить через слезы быть собачкой
которой нельзя постригать челку
потому что тогда она хуже видит
 
 ☯
 
четверо детей
машка сашка гришка и наташка
 
обычная казахская семья
 
закупаются на оптовке
если повезет с путевкой десять дней летом в турции
вечерами играют в настолки
 
а по ночам он пишет фэнтези
про вымышленный город петербург
 
роман никто не напечатает
 
да он его и не допишет
 
хронически хочется спать
завтра на работу
писать квартальный отчет
 
офис на улице пушкина
 

 
- это что за серебряная монетка?
- тенге
- звучит как танго
- если эта круглая аргентина упадет на пол будет похожая мелодия?
 
монетка летит вниз
 
тишина
 
упала на что-то мягкое
и тревожное
туда
где танго до сих пор танец двух мужчин
 

 
холодно
минус
минусовка
это когда какого-то инструмента в зимнем воздухе нет
 
он замерз насмерть и больше не зазвучит
говорит александр сергеевич
зря я его нарисовал
еще и название придумал
нет пусть исчезнет безымянным
а имя подарю тому непонятному
что заставляет сломанные цветные карандаши
оставаться
цветными
 

 
пишу комментарий к посту александра сергеевича
 
он снял на смартфон белый цветок
прогнал через фильтры
и ему сыпятся лайки
 
пишу
это калампыр
девочкин каламбур
гвоздика цветок прибитый к хрусталю
белым гвоздиком
посмотрите через пару дней рядом лепестками
кто-то повесит
воздушные плоскогубцы

☯ 

 пир во время чумы
 
бешбармак коктал куурдак
каттама сирне манты
шелпек манпар шурпа
жент
 
через много лет
пушкин на вопрос что понравилось больше
подумав ответит просто
чума
 
потому что это не ложкой не моцартом не вилкой
а голыми струнами трагедии
в маленькой как слово жизнь лихорадке
 

 
пушкин рисует повешенных декабристов
прямо по воздуху
 
бумажная страница скомкано смотрит
с диванчика одиночества
на веревочки из орешковых чернил
и пачкающий руки карий кипяток

Максим Маренков: Крокус


никогда не стану
употреблять в стихах
заглавные буквы
и знаки препинания
ибо стихи
не стоят
ничерта

ЗАГАДКА НЕ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

утро
восемь часов
я пытался заснуть в автобусе
который вёз меня
обратно в город
сидя на заднем сиденье
я видел
как в передние двери
вошла прекрасная девушка
с букетом тюльпанов
она плакала навзрыд
и слёзы капали
одна за одной
в букет цветов
девушка заплатила за проезд
и продолжая плакать
вышла на следующей остановке
в автобусе снова
воцарилось молчание
люди продолжали сидеть
и смотреть в окно
я вновь попытался уснуть
но не смог

СОВЕСТЬ

она такая милая когда спит
что мне не хочется
её будить
я сидел рядом
и смотрел на неё
целый месяц
я начинаю скучать
пожалуйста
просыпайся
очнись
эй!

ИНВАЛИДНОЕ КРЕСЛО

в моём подъезде
на десятом этаже
живёт мужчина
всё
что я о нём знаю
это то что он отец девочки
с которой я вместе
когда-то ходил в садик
я даже как-то бывал у них дома
и ещё знаю
что где-то десять лет назад
он упал с высоты
как говорят
шестого этажа
был ли это балкон окно
или вообще крыша чьего-то дома
я не знаю
как и не знаю тех причин
из-за которых это произошло
когда я с ним познакомился
он уже был в инвалидном кресле
порой выбирался на улицу
и просто сидел возле подъезда
пару лет назад он сменил кресло
на костыли
и теперь уже прогуливался
вдоль дома и обратно
иногда даже ходил в магазин
он всегда был слегка небрит
и в наушниках
так завелось
что я с ним всегда здоровался
это были сухие слова приветствия
не более того
но в скором времени
они трансформировались
в едва уловимые кивки головой
я встречал этого мужчину
почти каждый день
вот и сегодня
он с трудом выбрался на улицу
но вместо
уже привычной прогулки на костылях
вдоль дома и обратно
он сидел возле двери подъезда
в инвалидном кресле
и я сказал ему
здравствуйте
сегодня чертовски ужасная погода!
а он ответил мне
ага

СУКИН СЫН

вьюга
снег
мороз
зима
дерьмо
в чёрном пальто
мать идёт за руку с сыном
в белой куртке
по расчищенной дорожке
и орёт на него
что-то активно
и бессмысленно
малыш сворачивает
на едва протоптанную тропинку
куда ты попёрся мерзкий ребёнок!
кричит ему в спину мать
но малыш продолжает
топать
по несуществующей тропинке
какой же ты глупый!
всё делаешь по-своему!
кричит она
и начинает идти
вслед за сыном
малыш пробегает
оставшуюся часть тропинки
и заодно
проезжую часть
как же ты меня достал сукин ты сын!
иди сюда быстро!
она бежит вслед за ним
перепрыгивает через сугроб
и на проезжей части
её сбивает газель
малыш стоял и спокойно смотрел
на окровавленную голову матери
он постоял так ещё пару секунд
затем закричал
и восторженно вскинул руки к небу
тем самым
задрав свою белую куртку
и оголив живот
на котором
не было
пупка

ЗАМЕТКА #1

часто я
видя как мне навстречу
идёт компания или один человек
достаю из кармана руку
и делаю вид что чешу нос
чтобы в случае чего
защититься
или нанести ответный удар
но что важно
в последнее время я стал замечать
что люди
стали проделывать то же самое
и вот мы нелепо
проходим мимо друг друга
почёсывая носы
значит ли это
что внутри
всё большего количества людей
стал зарождаться страх
перед ему равными
или это я
стал столь же страшен
и опасен с виду
как все они?

НО ОНА УШЛА

а она пьяная и голая
стояла под окном
и кричала мне
мои же стихи
я пытался кинуть в неё
чем-то увесистым
сверху
но всё время промахивался
я опустошил всю квартиру
но так ничем
и не смог
попасть в неё
потом сдался
и крикнул
поднимайся!

САША СМОЛОВ

детская поликлиника
находилась по пути спуска к волге
в детстве я часто болел
настолько
что мама мне не верила
поэтому
мы ходили с ней в поликлинику
а на пути к ней стоял высокий дом
из красного кирпича
этажей наверное шестнадцать
ты помнишь кто здесь живёт?
спрашивала меня мама
а я ей отвечал
саша смолов! и мама смеялась
в своём платье в горошек
а я улыбался
в своём джинсовом комбинезоне
мы настолько часто
повторяли этот небольшой диалог
что он своего рода
стал ритуалом
даже спустя несколько лет
всякий раз когда мы проходили с ней
мимо дома из красного кирпича
она спрашивала
кто здесь живет?
и я отвечаю
саша смолов!
и мама улыбается в облезлой шубе
а я молчу скрывая перегар
я уже успел позабыть
про сашу смолова
но сразу же вспомнил
когда вновь проходил в одиночестве
с сигаретой в руках
мимо дома из красного кирпича
и вот внутренним голосом отвечаю
саша смолов!
смеюсь и смотрю по сторонам
справа от меня ряды торгашек
а слева стоит общественный туалет
рядом с ним сидит женщина
она берёт плату за пользование
улыбка невольно
сходит с моего лица
я сжимаю в кулак папиросу
опускаю голову
пинаю ногой падающую слезу
и перехожу на быстрый шаг

ЛЮБОВЬ

я просто сидел
и ждал
когда же она
и все
последующие ей
рано или поздно
уйдут от меня
неважно
занимало это два часа
или же два года
рано или поздно
они все
всегда
уходили

СОСТРАДАНИЕ

я очень переменчив в том
что касается сострадания
бывает
прохожу мимо человека
с раздвоенным черепом
покупаю в ларьке бутерброд
и сажусь рядом есть
а порой
иду по улице
и вижу людей
кто идёт с работы
кто на работу
кто в магазин
кто с магазина
сажусь на лавочку
закрываю лицо ладонями
и плачу
потому что прекрасно понимаю
как все
вы
несчастны

КОНСЕРВАТОР И ОРАТОР

двое примеряли фонари над аркой
шестеро руководили процессом
нет давай попробуем другие
эти какие-то прям как в ссср!
командовал один из шестерых
один из двоих слез
и подставил другой фонарь
вот это другое дело!
слушай!
обратился он ко мне
какой вариант из этих двух лучше?
первый
ответил я
как в ссср?
как в ссср
на следующий день
я шёл через арку
которую освещали фонари
как в ссср
они их установили
просто потому
что я
так
соврал

ПОТОМУ ЧТО БЕРЕМЕННОСТЬ – МЕЙНСТРИМ

я терпимо отношусь
к фанатикам религиозным
но мой школьный приятель
тогда
переходил все границы
тебе не нужно курить!
нам бог дан!
тебе не нужно бояться!
нам бог дан!
и так далее
но всё изменилось
когда он поступил в университет
он нашёл там себе подружку
они спились вместе
и стали нарковать
и сына своего
умершего в материнской утробе
они посмертно назвали
богдан

ПЕРВАЯ НОЧЬ В МОРГЕ

сосед за стеной болен
каждую ночь и утро
он орёт без причины
через
чрезвычайно тонкие стены
слышно его вопли
я привык
он помогает мне проснуться
но те
кто по странному
стечению обстоятельств
остаются у меня на ночь
бьются в истерике
чтобы тот орущий
наконец-то уже заткнулся
они
видите ли
не могут уснуть
бьют кулаками в стену
и орут сами так
что громче больного
одним пасмурным утром
я вышел из дома
и у соседнего подъезда
стоял гроб
и куча людей
раскидывающих цветы
то налево
то направо
все в слезах
подойдя ближе
в гробу
я увидел старичка
невероятного похожего на меня
такого
ссохшегося
усталого
и смирившегося
навсегда
теперь
слишком тихо
и лёжа в кровати
я прошу
поорите!
я хочу проснуться
 

Елизавета Евстигнеева: Токкобана


в начале
было 
агу


кому-то и святой Пётр – швейцар


вам трудно сказать нет?
да


радости скупые эпиграммы 


в день когда приехали внуки
бабушка не храпела
она мурлыкала


            камни возопиют 
маленький камень 
не знал что он заговорит
но пути Господни неисповедимы 


астрологи синоптики поэты
выбираю кем хочу быть
обманута


Скайп
любовь вприглядку


откуда ты на мою голову
первый снег


первый снег
открываю дверь
в тишину


книга вдвоём
молчание наперегонки


летняя прохлада
полные ладони
луны


трещины в горном храме
даже Богу
здесь тесно


на всё Божья воля
выцвело на солнце
Евангелие


колокольный звон
уже не кажется чужим
незнакомый город


весна
а раньше не здоровался
одинокий сосед


старый госпиталь
пёс виляет хвостом


бабушка и телевизор
119 каналов
одиночества


умер отец
стараюсь не разбить
его чашку 


встреча выпускников
помню её глаза
и зажигалку


сбилась с верного стыда


пальцы улыбаются
гладя твои волосы


робкая улыбка
идем друг другу навстречу – 
я и дождь


вечерние звёзды
бабушка поет колыбельную
кошке


дождливый денёк
мой пёс счастлив
с ног до головы


вечность –
время пока крутится
чёртово колёсико
твоего сообщения


словно по весеннему льду ступаю
подстригаю ногти
младенцу


разбивать бокалы
твоим молчанием


слеза 
буква горя


развод
делим совместно нажитое
молчание


девушка
в эдемово-розовом платье
стоит возле прилавка 
с сырокопчёностями

ангелы тоже едят колбасу


семья в парке
не вмещается в кадр
смысл жизни


зимний вечер
пахнет домом
отцовский свитер


Сочельник
тонкие морщины
на руках у матери


больно смотреть
но не смотреть больнее
нищий старик


не каждое 
трёхстишие –
хайку

 

Александр Першин: Кипрей узколистный


тихо
звёздной ночью

небо
в сновиденьях

город
спит спокойно

только
робко скрипнут

раны
двери в душу


в серости
над полднем

будничность
застыла

разум за
мечтами

мелкий дождь
уносит


в печном
беспечны мы

холод
неколотый

мрачно
морозится

смена
текучая

трубы
возвышены

утро
в бессилии

иней
за рубликом

тянется
тянется

Хвостатая Р

Небо
прячет недоступный людям клад
улетает в призрачную Небыль
закат.
Распад.


I.
мир растёт на тоненькой ветке
будто ягода что слаще смерти от утопления
в вчерашней холодной и сумрачной кружке
скрывшейся от ветра в беспамятном холодильнике

мысли ползут и шутят
играючи ломают этих смешных и глупых людей
идеи немилосердны холодны скупы
но весь мир находится в их божественной власти

души чернеют вьюга поднимается
и снег темнее и острее полуночного космоса
тихо ложится на опустевшую измученную землю

II.
я знаю
играл ведь



первым
быть пропащим

а вторым
вторичным

третьи
это ветер

некуда
примкнуться


полночь
на бумаге

тихо
погибает

в скорби
дух мятежный

ужас
треплет разум

сердце
в дом заносит

дикий
мрачный шёпот


караул
спасают
            душат
            вселюбовью
но никто
не слышит
            этот мир
            прекрасен
под стеклом
и только

Гали-Дана Зингер: Живокость полевая

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИНФОРМАЦИИ, СОХРАНЕННОЙ В АТРИБУТЕ
 
Слыхали? Говорят, храм уже построен.
Он просто опустится на землю.
Раз! И прихлопнет все живое.
Всех нас принесут в жертву.

Слыхали? Говорят,
отменили жертвоприношения.
За ненадобностью, а как же.
Воздух выдохся, а рамы
выставили еще в апреле.
 
Видали? Закрытие скотобоен
уже не вымысел, а реальность.
Розы укрыты ветками хвои,
мотыльки наколоты на булавки.
Пахнет кровью, эфиром, елью.
 
Видали? Как ее там? Виртуальность –
наше завтра, а может, былое.
Приглядитесь: в лохань с залавка
время стекает. И забудьте.
 
12.II.2023
 

ЭКОНОМИКА БЕЗЫСХОДНОСТИ
 
                                           она пишет так, как будто ее и не было
 
Постарайся понять этот закон:
лучше даже не пробуй.
так повелось испокон
и поведется до гроба
поведешься на этот развод
на повесть о горе и злосчастии
дёшево отделаться не думай
пойдёшь на запчасти
 
                                                  она пишет так, как будто ее и не было
 
я небытия
отличается
личиной
от наличности
 
передаёт за проезд
из рук в руки –
это холодный ветер
еще остывает
 
дождь идёт с полудня
уходит пока не догнали
едет в последнем трамвае
летит по диагонали
 
дождь нет идёт во мне
нет я идёт в дожде
дождя дождись дождём
из слюдяных монет
 
он так похож на улицу
до требуемого угла
счастливыходящие
на первой остановке
 
пока я бытия
избегает
перехода
на личности
 
анафема любви и разлюбви
оставляет небеса позади
рай
c неправильными воротами
полностью растрачен
по мелочи
 
13.II.2023
 
 
НЕСОМНАТА
 
мелкие цветки кем-то собраны
в крупные метёлки зеленоватого цвета
сраженный сразум не может понять
без толку силится из последних
 
междуерье и подъятье
ему не унять
а если попытаться уячить
архитравами
                     эпистилями
                                          листьями
 
очерёдными
непарноперистыми
неприятно пахнущими
при распускании
 
напряженное мозговое усилие
оно же и отхуячит
в ответ  
           хоть никто его
и не спрашивал
 
даже не предполагала
что задавать вопросы
столь сложная материя
для некоторых
 
одни слишком робки
остальные ни сном
                               ни духом
не ведают о бытии
за пределами ленты Мёбиуса
 
допустим другой путешественник
не покидая стенЫ черепной коробки
вышел из пункта А в пункт А
да так и не вернулся
 
зимняя гипоксия
длительное нервное напряжение
не образует замкнутую сферу
заполняет объем
 
переплетенными
узловыми поверхностями
проецируемый образ будущего
блаженнее всего прежде вообразимого
сразу хочется выяснить
кем они были собраны
зачем почему а надолго ли
всем примерно известно
 
пока не задуют пыльные ветры
сносящие голову
                            скомкали
неба платок носовой
                                   насмарку
морока неудавшегося воскресения
 
спасайся кто может, спасители
рядом с обреченными
речам не время
и не пространство
 
в сплетнях лозы
еще неоперившейся
пробивается к солнцу
бессонная истина
 
пусто не бывает свято
в городе неосветленной вины
место омываемаемое мутными
виноградного муста волнами
 
с нами порог
                     с каждым из нас
только не вспомнить о нем
не оступившись
                           не переступив
непрочности
 
имаго сверчка расправляет сложные
околоцветники знакомого оттенка
испытательная машина весной
шелестит усталости
 
использует механическую нагрузку
ради элементарной человеческой радости
заключающейся в словах
которые я забыла
 
пружина распрямляется
и ты находившаяся на одном из ее концов
отлетаешь на расстояние
не скажу какое сама вычислишь
 
 
23-25 февраля 2023
 
 
ЕСЛИ НА ДНЕ
 
осущество
звезды тишинающей
ветрашные мысли:
видим в грядущем конец
в минувшем – зачин
что из этого следует?
и куда?
в пробудущем
дня прободение
ночи единоначалие
места нет для вопросительных злаков
шелеста лжи и прочих колосьев
 
звон изменённый
голоколоколохлос
пробивается
и тьма становится нечная
Времлющего лицом
белого шума стене
сопротивостоит
будто прозрела вчера
и видит впервые
жалобно просит
глазки открой
не понимая что мертвое
 
 
мер коромысло твое
предосторожнастигая
где ты находишь себя
на переправе стигийской
на стогнах иссохшей реки
с рукавами пустыми
с руками пустыми
некому стало платить
и некому плакать
стагнация
нечем дышать
и незачем
 
27 февраля 2023
 

КАЗУАЛЬНОСТЬ, ИЛИ ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ ВЫРЯДИЛСЯ Я В ЖЕНСКОЕ ПЛАТЬЕ
 
причинно-следственная связь
между тем и этим
затемнение лёгких
коготок увяз всей птичке
прОпасть приоткроется
древнимание:
видеть только небом
 
чего ради учинено мне
столь жестокое пленение
вопрошает простак
так
ему ответят да еще и допросят
с пристрастием
на верстаке экзекутора
 
развязное общение с ночью
незначитель настигает воспользу
всмотряхивается
извлекает пыль
гонит звезды
к востоку
которой из них быть солнцем
 
то ли цикутой
то ли болиголовом
напоён смертный воздух
просветление неизменно
слишком поздно
приходит
в себя
 
3.III.2023
 
ПРИЕМНЫЙ ПОКОЙ

1
тем
кто ждал
скажи
чтобы больше не ждали
 
темнее скажи
темнее еще темнее
скажи тем
кто ждал
 
не ждать больше
боли
никто из них не двернется
никто не двернется из нас
 
небо снова уходит
свет снаружи
уступает свету
внутри
 
2
чторые ночи
счет потеряли
снованиям очертаний
по мелкому небу
 
те же деревья
снова проходят
перед глазами
по циферблату
 
лгуны всегдаго
ворят правду
верным светом
безумия
 
бесшумнота
и смесшумие
пророчестворяются
в окнах предвиденья
 
3
двериные взгляды
доверчивы
вертушки без сквозняка
передверия
 
местами меняются
в водоворочестве
смены осознавая
бессмысленность
 
все неснакомцы
окна на спинах несут
на опознание ночи
на обозрение дня
 
так утверждая в веках
оконцепцию времени
корни и клубни недуга
и радужный миг
 
6-7.III.2023
 
СТРЕКАЛОМ СТРѢЧЕМА
 
небесное дно напоминает
подводное
как твое отражение в зеркале
смахивает на тебя в точности
все же тобой не являясь
пыль небесконечности
 
бездною прибедняется
душит мнимою вечностью
открывает фиктивные возможности
щель между небом и землей
зазоры между фрикативами
 
небесное дно напоминает:
несуществующая
слышит
нечное
знает: она душа
ее нету
 
подводит те-бя\те-ло
к стеклу
и тьма становится лицом
времлющего
время
 
15.III.2023
 

Алевтина Шнейвас: Журавельник


каёмочка — вертится глаз византийский:
изумрудные таблы и яд василиска —
рецепт от тоски (перевод драгомана) —
по реке иордан в сапогах из сафьяна

несмеяны румяна слеза-оригами
играй снежный царь на цветущем органе
замёрзшие веки скрепи хрисовулом
упивается скука скорбящим разгулом

в плечах большеватый кафтанчик-химера
репейник в губах и осколки фужера
сверкают как щучьи чешуйки в тарелке
ажурный обман в чб фейерверке


глаза и глазища и глазки глазури
губа под шампанским и бесятся бури
и ночь зажигается на абажуре
пакетики чая принцесса нури

плакучее тело плюётся слезами
сусаль процветает глухими снегами
китовые рёбра застыли холмами
морозные тени растут зеркалами

шипяще звездится вечерний ледник
я пью кипяток из реки валерик
по нёбу ползёт бесполезный язык
по небу скользит беспокойный родник

моря шепелявят песками в ответ
здравствуйте здравствуйте здрасьте привет
что делать друзья если нет сигарет
курить в утешение дым от комет

поэт это сыщик весёлого пьянства
в дешёвом гипюре фигура фантазма
и пенную тучу замучила астма
поэзия здесь умирает развязно

солёное солнце и горло кораллов
в горячее нёбо осколки бокалов
и свежести брызги ожога кинжалов
тем небо дышало дышало дышало


сегодня опять ничего не случится в огне сверкают вербены
и на груди неба тревожится пепел горячим ажуром
увидьте как радостно рушатся все терема-манекены
а ленин по-прежнему смотрит на это с холодным прищуром

и вечные люди идут до кб в ботинках из кожи вампира
другая борьба заключается в ломке ногтей об смертельную скуку
рентген не покажет где именно травма у этого мира
а памятник ленину видно сквозь вьюгу сквозь вьюгу сквозь вьюгу

я ничего не хочу пусть талой водой захлебнётся столица
и звонкий разлившийся медью догонит меня в подворотне
он скажет спасения нет и что нужно сегодня напиться
пусть только останутся звёзды бессчётны бессчётны бессчётны


мы офицеры духа — носим сюртуки
а нож плывёт по парусине вайба
влез савва грудцын перед бесами в долги
а мы в системе ангелического найма

небесный пирсинг — лунный ободок
какое сейчас время непонятно —
проблема y2k; но взвёл курок
подземный программист без секунданта


шапки-ушанки бросают ангелы,
заиндевевшие веточки вербы на плечах вместо погон;

разрешите представиться, господин Победоносцев:
русская духовность в пустырях спальных районов,
где всякий балкон становится клиросом,
где ветры в намордниках отчаянно падают с крыш;

на башенном кране молится Симеон Столпник,
пока внизу кто-то сражается за нежность,
чтобы среди воскресшего снега и нам разглядеть мозаики Равенны

Влад Гагин: Армерия

***
 
Он будто бы вылез из пасти
полумертвой глубоководной рыбы,
ребенок, не видевший света.
 
Хижина на семи ветрах — дом,
 
укрытие? Новые распорядки?
 
Как долго опечатанным оставалось
нечто, стучащее в глубине
тела стареющего ребенка,
 
который вывалился из пасти дряхлой
 
рыбины, впопыхах, без ебаного СНИЛСа.
 
Дальше — какая-то взрослая жизнь.
 
Городская иллюминация к Новому году
странно просвечивает сквозь плотный туман,
 
из которого периодически выплывают
люди в футболках сборной Аргентины.
 
Всё это забавляет сначала
глаз, затем мозг.
 
Исход года, исход, микрозаймы
 
взрывают петарду нейронных цепочек
 
или типа того. Слово «бремя»
странно колышется где-то в груди.
 
Воздух тяжелый и хрупкий,
будто метафора, скажет некто
из близких кругов, и будет неправ.
 
Это — зима народов
 
(в мире, где фильтрационные лагеря
маскируются под реалити-
шоу для канала «Домашний»).
 
Или наоборот.
 
Снега не будет и сердце открыто.

ХЮГГЕ
 
1.
 
Черные лебеди украшают
стену в армянском придорожном кафе.
Смотрим на заправку, курим.
 
2.
 
Тишина в новостях.
Может быть, журналисты устали?
Заправку обволакивает туман.
 
3.
 
Мне показалось, наверное.
Тот мужчина по телевизору
употребил слово «хюгге».
 
4.
 
Ближайшие пять лет —
это существенный отрезок
моей зрелости.
 
5.
 
Театр военных действий.
А ты хочешь театр жестокости,
шлешь кружочек об этом.
 
6.
 
Новость: стрельба на границе.
Мы не на границе.
Кажется, мы далеко.
 
7.
 
Розовые облака
на фоне горы,
словно какой-то марс.
 
 
***
 
я хотел бы показать тебе этих
котов, млеющих под
ноябрьским солнцем в центре огромного
каменного цветка
 
но ты написала:
я у входа, у статуи Манукяна
 
я не знал, что это статуя Манукяна
и кто такой Манукян,
но понял, о чем ты
 
через полчаса мы будем сидеть на лужайке в Английском парке
под огромным ноябрьским солнцем,
я узнаю, что твоя бабушка родилась в Гулаге
я буду смотреть на тебя, представляя,
как ты выкрикиваешь мое имя
 
буду стараться отогнать этот образ,
ведь мне хочется лучше узнать тебя
 
я хотел бы сказать:
я так поражен
твоей красотой, точнее,
тем, сколь отважно на руинах империи
ты возвращала себе себя
за счет внутренней красоты
 
мы поболтаем еще немного
и выйдем из парка
 

***
помни о мудрости
о том, что ты гражданин города,
даже если кто-то сказал, что это не так
 
помни о смерти
о том, как торжественно
блестят деревья после первого
за два месяца ливня
 
помни и о любви
о том, что ты сложное тело
под беспощадным солнцем
«гиблой долины»
 
помни о радости
о том, что можно забыть о мудрости,
когда встретишь друга
 
помни о смерти других
об этих кадрах,
затмевающих зрение,
но помни о радости
 
помни и об Истории, но держи
ворох других историй в кармане:
 
фотографии репрессированных
родственников, воспоминание
о первой прочитанной книге по анархизму,
 
сон, где стаи наших существ
выгрызают засекреченные архивы
 
 
*
 
канье уэст и марина цветаева
рухнувший самолет и твои нормотимики
 
мое последнее убежище захвачено:
старый паттерн врывается, словно наряд
 
может ли быть, что в природе
заложено столько тенденций и сил
 
а?
 
ощущение, что кто-то читает мою переписку
может быть, хитин дикого мотылька
 
я в безопасности, я сильнее, чем балтийские воды:
образ той женщины в облаке хвойного шума
 
прячу во внутреннем кармане пальто,
как бы кубок цикуты
 
как бы самые главные сны
 
 
***
 
«Второразрядный поэт бесследно исчезает, отчаявшись дождаться визы, не важно в каком поселке на французском побережье Средиземного моря»
 
боланьо
 
хорошо, что и это уже не имеет значения
просто в какой-то момент едешь в горы
 
чтобы провести интересный день
 
старая маршрутка удивительно
бесшумно виляет по серпантину
 
пару раз дымим на заправках, словно
дряхлый отряд самураев
 
скорчившись, на ноутбуке пишу
этот текст вместо текста статьи
 
в левое медиа для
университетских сынков
 
чувства хочется сравнивать
с как бы руинами, только
 
мы плетемся к руинам монастыря, и кадры
разрушенных зданий перед глазами
 
мальчик, похожий на беженца,
снимает шапку и обнаруживает
 
копну вьющихся черных волос
с парой серебряных нитей, вплетенных
 
в копну вьющихся черных волос
 
нас встречает местный пес и чья-то семья

Данил Файзов: Зайцехвост


есть в осени первоначальной
минута нежности печальной
 
где нет печали лето доберет
постылый ужас лет невпроворот
 
туман и дождь и парус одинокий
чего сидишь
двуногий
 
есть шаг он есть падение
но взгляд
ещё преподаватель мой по философии сказал
не попадание
но робкая попытка
 
шагнув
понять что обернешься лишь назад
а время года может быть условием задачи
и
разумеется
ошибкой
 
01.06.23
 

раз два три четыре пять
выйдут кати посчитать
кто из кать кому милее
кто считает до пяти
кто умеет
кто умеет
досчитать до десяти
 
так одна из них светилась
среди наших свет и тьмы
 
так вторая отказалась
от сумы и от тюрьмы
 
где всё яблони и груши
где туманы над рекой
 
кто ж тут первый кто послушный
у кого над головой
птички веют платье сохнет
кто тут первый
кто второй
 
третий будет сорок третий
околоток примерять
пятый сумрачное небо
папой-мамой называть
 
а четвёртому никто так
не расскажет про дефис
между датами есть смерть
а была ли катя жизнь
 
 ☯
как вы знаете нас не оставят в беде
наши мёртвые наши живые
только руку протянут
и в солнце и вне
мамку с папкой потянем за вымя
 
как лизали казавшийся чудом стишок
от чучмечки волшебной земфиры
вот тогда и оттуда пошёл запашок
неуютной пропитой квартиры
 
нет бы чтоб по завету где чай
станет именем нет не позора
буквой плохонькой ф приручай
всё что можно от нахуйнадзора
 
песни те так мы выжили вроде
что там вышло у кэролла с блядством
где гармонь
я вживую не видел гармони
ну и нечего повторяться
 
 

капитан чуфаров вышел из дома
утром
хмурые бестии на цветущей сирени
голосили
хочется быть весёлым
трогательным поддатым
но
на работу
как же круто
сидеть в одиночной
не знать рубля
защищённых своих желаний
лени
капитан все звезды
пересчитал
свет от тени
отделил
чихнул
всём своим желаньем
 
нет
не встретился сумрак его подъезда
нет
не лифт скрипучий его объехал
нет
ничто его не задержало
разве что анекдот что
другие расы
прилетят и помогут
 
ненадолго задержан этим
и не то чтобы задержан
шаг на секунду сбился
посмотрел на коляску с мамочкой
больше женщину
 
Юрьев день говорят
как давно это было значимо
 
 

есть ли у вас пространная пень-колода
или другое привычное место сборки
или конёк-горбунок и прогноз погоды
или старик лежачий живёт за шторкой
 
в оба глядят спотыкаются ум и разум
жёлтая метка пыль по какому разу
я не болею ты не болееешь часом
мы не бессмертны с тобой дорогое счастье
 
на протяжении линий твоей ладони
на окончании дна молодильных яблок
тянется-тянется жизнь что казалась донной
а оказалась надеждой хотя и слабой
 
 

                           Алексею Сосне
 
допустим есть и ива и сосна
когда паломник обошёл неторопливо
там началась но не закончилась весна
но началась какая-то там ива
 
я оббегал и иву и сосну
нашёл две трещинки на имени андрея
другое имя было явлено во сне
я оббегал и оббегал скорее
 
чтоб оббежать не то чтоб в этом смысл
зияние останется в пробеле
 
карательное то местоименье
мы чист мы должен мы живые мы речист
 
 

когда стал рупором зела
и вот оно 
зело
традиционно у стола
расплескивает зло
по стенкам катятся усы
и дорогой наряд
зело мне говорят
зело
и кроют всём подряд
 
на ниве просвещенья дух 
и нет других забот
зело же ублажает слух
на высших из частот
 
ему противоречить нет 
не смей сказать да-да
ему не в ужас жизнь и смерть
и прочья лебеда
 
я этим рупором совсем 
представьте не хотел
я меньшее из многих зол
я меньшее из тел
 
что погруженное в зело
выталкивается
не слишком ли вот как назло
мне так не кажется
 

в полдень проснёшься откроешь свой лейтмотив
а накануне уехали всё далече
где пальцем в небо копытцами в объектив
вот ты один уже и подписан улыбнут вечен
циферка для того и создана что она не врёт
 
пальцем намазанный бутерброд
 
вне наблюдения ссадина и комар
в сумурках просыпается внедорожник
и превращает в овечью шкуру ночной кошмар
как подорожник так безусловно можно
 
больно не будет тепло не будет он упадёт
 
так тоже можно
 
можно по-разному
прыскаться от комаров
явной тушенки таить от разных
верное знание
не до конца ушёл
тот туристический праздник
 
влезет струна по которой прошёл
вэвэвысоцкий с солдатами группы центр
я никогда до конца не пойму было ль тебе хорошо
я перед сном косу тебе не расплел
время в стишке перепутано как в кармане
 
маленький и нечесаный ангел куда-то пошёл
может пописать
а может отца поискать в тумане
 
 

вот тебе музычка
серная спичка
 
вот тебе балеринка
из пуантов перинка
 
нервная икринка
взгляда изнанка
 
тельца инвалида
олово гляди-ка
 
слова не скажите
не прилягут рядом
тролленые спинки
любезные шеренги
 
где чего вам надо
близко от куда там
 
жили были вместе
танцы и парады
всё одно витрины
всё одно наряды
 

чутка подожди не выйдет срок
вереница утекала наутёк
мыслимых и незначительных утех
это было у меня а не у всех
у которых тех других не тех
 
как же жизнь устроена хитро
чтоб она другие времена
продавала в принципе самсто
а вот это время самполста
 
смерть иначе вот её струя
ейный страх что вдруг вот-вот откроется
что-нибудь в моих простых словах
ценнике фор сейл и бессоннице
 
 ☯
нектарин или персик помятый
или к слову
допустим
ежи
становились бычками
в томате
то есть символом жизни по лжи
 
вот в колючем и тонком хитине
в рай вползут и комар
и паук?
или в тонком и мягком хитоне
дырки света откроются вдруг?
 
или
вышел за фруктами кто-то
набирая штрафные очки
словно ищут в потёмках кого-то
оба глаза моих
дурачки
 
не найдут никаких оправданий
постоят и пойдут наугад
по проколотому послезнанью
как прикольный отряд октябрят

Аркадий Нелидин: Бобовник анагировидный


на улице алексея кириллова
бьют стеклотару, пинают
перевязанные мешки
тоскливые стеклянные коробки
и осень впервые в жизни меня пугает
все дома зажиточно каменеют желтеют на окраинах как у богатых провинциалов
и дома желтые приятно, именно по-домашнему
они побеждают осень
удар — это все ускользает, уходит
отделяется
 

список любимых фильмов ночью
протянуть руку
это уже
 
моргание камеры
секундное затемнение посреди кадра
ожог, нервный смех
раскуривание сигареты
попытка затянуться одной на двоих
вопросы уже как точки
 

один и тот же подарок
рассыпающийся набор слов
соприкосновение в точке отчаяния
расходящиеся круги впечатлений
 
дни слипаются
в неаккуратное со-передвижение
в доступном нам времени
на точке pont neuf и куда угодно дальше
 
зимой смотрел каракса на ноуте
вспомнил, что история нежности это
история дома
пусть даже ненадолго
 
just the two of us
 
думал, за меня уже
все решил патрис шеро
или антониони, или меладзе
 
в среде невозможности коммуникаций
все равно каждый день
обмениваемся чем-то
на фотографиях
маленькие козлята беззащитнее всех
и котят, и щенков
не мягкие, скорее хрупкие
будто физически ощущаешь
их неустойчивость
 
узнаю тебя каждый день
блаженно, будто только и умею
откликаться на свое имя
 
первый луч, первый дождь
 
спустя годы смотрю
на сломанную игрушку с облегчением
она не успела надоесть

хочу как в первый день
с дилетантским бесстрашием
подходить ко всему, что вижу
знать, что нет нарративных структур
нет четкости, нет вины
 
верные друзья, лоховство и нежность
каждый день такие же молодые
 
после зимних каникул
ехать на экзы в ночном автобусе
учить английский и смеяться с тобой
над всратой топонимикой
"есть ли в мамоне площадь для дрифта
в мамоне для заднего привода
погонять от души"
слушать сергея мазаева
ОБРЖАЮ
и звук первый
и снег первый

Павел Кричевский: Метросидерос холмовой

кровеносная система звука



он называл ее зима
она прятала тепло где-то в небе
в глубинах где свет
может быть виден только другому свету

нежданно приходили оттепели-сомнения —
вернуться ли в осень
ускользать ли метелью к весне
и тогда он наблюдал за ней голосом

весна где-то ждет
где-то совсем не прямо
сквозь лето
там где на смятой фольге времени
кисти следствий рисуют портреты причин

ее молчание ему верило
как верит вакуум ритму дыхания
его голос
не мог коснуться тишины
тонкого цельного льда
в ложбинке взгляда

когда же он падал в ее снега
каждое растаявшее на губах слово
стекало уверенностью
весна чья-то пустая выдумка
каждая сохраненная снежинка
освобождала от сомнений

A woman's vagina has as much personality as her face
Larry Flynt

дождь забытый осенью в кладовке зимнего неба
нашел щелку снизу спасается бегством
струйки ищут дом стекают в лужи

у нас с тобой есть

наблюдение ларри флинта —
мы еще не обсуждали его сегодня

двери которые можно открыть
запиленный винил джима мориссона 1988 года выпуска

включаем старенький sony

riders on the storm
into this house we’re born
into this world we’re thrown

слова вглядываются в меня голосом
вижу
в каждой бороздке на пластинке
столько же неповторимой индивидуальности
сколько ее в улыбках
которыми ты встречаешь меня



разговоры затопили улицу смысла
звуки задраены наглухо
но слова осторожно смотрят под ноги —
у глубины страха иное зрение
сорвавшись в случайно открытый люк
увидишь инфернальный полет имени—
ты им так и не стал


место откуда растут взгляды и сны
разделено мыслью об аде
обреченность быть неназванным
темнота — отражение неувиденного

кровеносная система звука
хранит имена

☯☯☯


крой фильма криминальное чтиво квентина тарантино
предполагает фламе1 закономерностей
с вотканными драгоценными нитями случайностей
основа настолько прочна что
никто из персонажей не думает о самоубийстве —
прорехи во взаимоотношениях
между жизнью и смертью
между оружием и телом не предусмотрено
убивают в фильме только при крайней необходимости

Вид современной пряжи для вязания, основой которой служит тончайшая сеточка из полиамида. В
 пряже присутствуют отрезки разной толщины с чередованием разных цветовых оттенков.
 


крайняя необходимость несмотря на регулярную разрядку
возникает часто накапливается изнашивая но не прорывая ткань
получает разрыв к середине сюжета/к концу фильма
винсент целится в иоланду
та держит на мушке джулса
джулс практически ласкает пистолетом лицо ринго
мешая тому наставлять — на винсента
смерть трусливо прячется ото всех
отправляя джулса с пустым кошельком в новую жизнь
ринго и иоланду с добытой мелочью в неизвестность
бережет себя до завтрашней встречи с винсентом


когда я спрашиваю у фанатов фильма как тарантино это увидел
(уточняя что не имею в виду, что
Я — Пространство — Время — Язык берут друг друга на мушку,
а когда цепочка рассыпается,
Пространство и Время схлопываются оставляя зрителю добытую мелочь;
Я отправляется умирать,
а Язык-альтруист завязав с прошлым —перепроходить себя с начала —
единственный способ сэкономить жизнь —
поместить в разомкнутый круг)
они шарахаются крутят у висков
пальцы — холостые
жизни
их слепой любви ничто не угрожает

The blood may be fake but the bleeding’s not.
Dean Young

нерон-поэт завидует молодому лукану
струйки пожара рима театропомешательства
маниакальной тяги трупов к трупам
стекают в стихи
в рельеф цветных улиц площадей строф
оставляя черно-белое дно
для стока фонетических осадков
дискуссий заговорщиков

актер принцепс
брато-матере-жено-
убийца
поэт

инструменты измерения мелковаты
властолюбцы сверлят насквозь жидкое ожидание
выплеснутое на раскаленное огниво — да
испаряющееся — нет

только тогда и можно
уплыть по гладкой поверхности
ночей         пыток

(плавники изрезаны трещинами дней
признаний-предательств-наговоров)

в лжепространстве заговора отсутствует осязание
лукан клевещет на мать
выполняя приказ о самоубийстве вскрывает вены
цитирует свои же стихи об истекании кровью
нерон лишь завороженно наблюдает
как кровотечение-обманка становится поэтической строкой

жизнь не чувствует прикосновение смерти
заблудившись затихает

Юлий Хоменко: Ипомея небосвод


всеми подручными средствами
устраиваю запруды

бесполезно

течёт и течёт

время


тепла уже не будет
а будут холода

должно быть это студит
Полярная звезда
леса поля и горы
лежащие окрест

страны моей просторы
не греет Южный Крест


ну и умрёшь
но ведь родишься заново
таким вот к примеру голубем
клюющим слякоть
хромая на беспалую ногу


часики точат время
с точностью древоточца

тоже тикая
только тише


прохладным утром молотки
в жару к обеду бензопилы
лопаты грабли косы вилы
коровы бабы мужики
комбайны «Нива» трактора
монголы половцы хазары
Аврама правнуки и Сары
пульсары
чёрная дыра


то ли крупная капля дождя
то ли птичьего капля помёта

по касательной сквер проходя
я почувствовал капнуло что-то
мне на шляпу и каплей звезда
ненадёжно дрожит назревая

оттого и звенят провода
в ожидании вечном трамвая


трактора и аисты
ночуют в нашей деревне
а днём и те и другие
трудятся на полях передового холдинга
«Новая заря»


небо в перьях

у ангелов
весенняя линька


запрокинув в небо голову
не издавая ни звука кричу
Витя-а-а-а-а-а

так ему лучше слышно


товарняки пассажирские электрички
расстёгивают и застёгивают
молнию железной дороги на белой
грязной по случаю оттепели
зимней куртке земли


в казематах Крутицкого подворья
томились перестукиваясь
Александр Герцен
Лаврентий Берия
протопоп Аввакум


довольно солнечный денёк
берёза думает довольно
стоять по стойке смирно вольно
качнусь под ветром вон пенёк
и тот волне весенней неги
поддался и пустил побеги
не говоря уже про птиц
пятьсот и более границ
превозмогли в свои пенаты
летя гортанны и пернаты


щёлк и остались на фотографии

а время поехало дальше

порожняком


сегодня надеты другие одежды

не те что на лето вселяют надежды
крикливостью красок и лёгкостью ткани

а те что пригодны для плачущей Тани
что солнце в студёный ручей уронила

левей Енисея и северней Нила


ушёл
не выдержав собственных нравоучений
из Ясной Поляны
Толстой


был на стройке выходной
да уплыл (темнеет рано)

достаёт рукой одной
прямо до Альдебарана
молодой подъёмный кран

был бы стар предался б лени

дескать что Альдебаран?
ноет грудь болят колени


заброшенные соборы
без помощи человека
молятся облакам


шаткое
взволнованное граффити
Эвелина останемся друзьями
и рядом спокойное
нет                                                  

 

Иван Платонов: Маквис

НАТЮРМОРТЫ КАК ТАВТОЛОГИЯ СМЕРТИ

1.
Ничто-языка и эксгумация-языка

Гомер пишет Сократу
Вот это говорение сквозь ничто 
Не видит меня 
И пускай
Можно застрелиться с одной стороны А с другой 
уловить 

Сократ пишет Гомеру
Война войны о войне
Я между диктатом демоса и демагогами
(о, Европа, что может быть хуже!?) 
Мне легко и скучно
(как в янтаре)
Post scriptum
Пуля вернулась, антропос 
Пуля вернулась медленно
Пуля обернулась очень медленным антропосом 
Атропоцен деградировал 
Прах твой всех  з@ебал  
И всеяден как ничто 

Гомер пишет Сократу
Для погребения Гектора и Патрокла
установили одиннадцатидневное перемирие, 
устраиваются похоронные игры. 
Я не могу больше писать. 
Где взять язык, чтобы описать пост-пост-трагедию?
Я почти ослеп. Я хочу убить Улисса. 

Сократ пишет Гомеру
Демос демоса о демосе
Я выплёвываю скорость 
Избыток-языка 
Охлократию
Но я люблю тебя, дорогой Гомер
Я сказал им всё, что они думают 
Садо-мазохизм 
Они приговорили меня к штрафу 
Но я люблю их, перечисливший корабли 
Мы потерпели поражение войной
Я рассказал им про метанойю
Меня приговорили к яду

Гомер пишет Сократу
Бл@дь, ну, откуда столько пафоса и иронии?! 
У меня от крови во рту язык пиздит даже сквозь сирены воздушной тревоги
Мне снится слово теракт
И стапятидесятипяти-миллиметровые артиллерийские орудия
Я пишу философский трактат на стене, которая горит
И что что делает: и горло горбится и триггерит

Ксантиппа пишет Гомеру
Сократ просил передать: я выучила наизусть
(закрывает глаза):

Гесиоды врут
Гесиодам врут
Гесиоды врут о гесиодах

Да-да, именно так три раза Когда придут за тобой (а они придут: поверь мне) стены выкрась в красный потолок в фиолетовый пол в чёрный Улисс войдёт первым неизвестное имя господа произнеси всуе энди уорхолл эзра паунд жан эсташ (что: ничто: всё) и бог предаст тебя трижды Как жена как поэзия как история

2.
Замедление врезается в тело
в слове ФЕДЕРАТИВ слышится деепричастное

Спой мне о подвиге во имя молчания
Спой 
Спой мне о сохранении военной тайны
Сохрани
Спой мне о бегстве из языка 
О, последовательность сломанного кузнечика
Беги

Что-мальчик продвигается по телу моему
Античный малозаметный почтислепой
Прочти мне что-девочка нечто из Введенского 
: медлительно

Как сахар разжимающий воду, когда я: мы-военторга

3.
Подбирать за гневом. 
Человек локализовался как: междуголос: междукасание:
когда оно перестаёт чувствовать и чувствует букву союз <и>;
Мост перечисления всех кораблей
Мостовая
Пир во время чумы, который опускается поднимаясь с колен

И теоретически Украина есть у всех, но: тонометр тоже трогает кровь с целью отпустить, измерив. Сухое трескающееся видео врезается в зрение. В этих пустотах: например, марсово поле. Вид сверху. Поле низкого партерного сада. Фронт давит изнутри.
И язык протрагивает пустое удалённое место зуба. Разделённое на время и пропущенный образ. Подобное отсечение означает, что синтаксис речи разрушен и болтается на живом мясе.

Поли(поэ)тически: мы красные литературные бригады. Списко-шиндлерить. Болеутолённостьвины. Сложные сочетания делириума. Микроразрывы солнца твоего, Господи. Подонский язык. Синкретические руки твои: бла бла бла. Маленькие и большие интонационные сдвиги: я хочу сделать тебе: чтобы ты стал как что. Не закрывай глаза: видишь?, как мы входим во что, летим над чем — смотри и закончишься. И смотри: я трогаю, как смотрю на войну: -измы твои, тире, черту и черчение.

4.
Теперь ты разомкнутая вещь

Я могу в тебя войти
И наверное выйти

Что? Что ты сказала?
 
Я сказала, что теперь мы два оккупанта
Внешний и внутренний 
Мы теперь две оккупации
Тела и речи

Извини
Не извиню
Прости
Не прощу
Отъебись 
Нет
Умри
Нет

Зачем ты мне? 
Я тебе не нужна
И это правда 
Кто ты? 
Я: это ты
?????

Ты война? 
.... 

Ты смерть? 
..... 

Ты что? 
Да

Зачем мне внутри меня что? 
Теперь я война 

5.
Я достаточно хорошо плаваю. 
Я люблю лежать на спине и смотреть из себя. Ничто-небо
и ничто-война: мне нравится собирать слова в шорохи. 
В бросок местоимения. 
В момент чтения: тишина форсирована, формализована. 
Предана форме.
Голый отец ослеп. Думая, что сидит на ступеньках дома, 
верит, что дом сгорел, но он не сгорел, а перешёл в него. 
Живя чуть впереди. 
<ухудшить пробелы>;
Монтажность крика.

Что-матрица некоторое время раздумывает, 
размышляет, размыкается, 
поворачивает тело к себе лицом: 
бьёт коленом в живот, 
потом лбом в переносицу 
и говорит интонационно-медленно: 

ну-да, ну-да, 
именно так мы сегодня и осознаём поэзию. 

...  свободный силлабо-тонический ключ: подвешивание говорящего. 
Шантаж. Жест дурака. 
Момент отсутствия персонажа (режиссёра) тишины. 
Сопротивление сновидению войны пересобирается. 
Отрезанный кусок начала, заглатываясь, спит

6.
Хор молчит. Смотрит со сцены в зал серо-бело-безликий.

Гоголь хочет стать балетом/балетмейстером.
Пьеса ускоряется. Время снаружи горит.

Хор избивает главных персонажей.
Зрители свистят. Отсечённые.

Целый слой идентичностей разорван. Болеутолён.  
Пьеса живою становится, выключив триггер. 

Сancelled culture, как скорый в прихожей минет, обрывающий
                                                                                                        наши

смещения смыслов и ритма, которые так нравились
                                                                                        пост-античным 

гражданам третьего Рима, 
что должен пасть и ослепнуть, как некий гомер.
 
Чтобы увидеть дождь внутри их запрета.
Партизанская война поэзии…

7.
Небольшой временный воздух стал скрипт — 
трогая языком синтаксис/знак, 
трогая лишь языком, тень впадает в катарсис, 
трогая языком ничто-войны, раздвигаюсь 

Руки мои сгоревшие говорят с вещами
Тело с погодой
Зрение с непрерывностью

Всё говорит сразу со всем
Но мы идём сквозь деконструкцию, собирая объём волны 

Коллажный фрагментарный чел едва удерживается
Колфраг говорит обнимает пьёт колфрага
Она дарит ему одуванчик 
Он отсыпает ей семечек

После отбоя воздушной тревоги
они собираются в общей точке света
которая не знает как её зовут
Песочные люди смотрят вслед песчаной буре 
Колба от песочных лежит целая но без дна

Когда начинается снегопад они чувствуют поэзию особенно остро
Подобно

8.
Что мы будем делать внутри света? 

, не касаясь истины 
, не убивая, не обволакивая, не вынимая изо рта хлеб 
, качаясь на ветру
, касаясь себя как впервые отделившееся от жизни искусство 

Видимо ничего
Ой, ли? 
Мы будем танцевать
(пустым ничьим телом) 
Это сравнительно легко, тупо, нелепо и психопатично

Я и говорю — мы будем делать ничего

А что мы сейчас делаем внутри (нет, не темноты) тишины? 
(вот, например, если человек умирает на чужбине)
(, но в своём языке и твёрдой памяти)
(нет, вы не поняли: в Москве на Краснопролетарской ул.) —

, касаясь истины
, касаясь сладкой воды медовым языком 
(чувствуете его меж рёбер?) 
, здесь нет ветра, если ты мельница
(мельница-света; мельница-воды) 
, а коль скоро мы не отделимы от философии поэзии —

здесь внутри тишины относительно боли
, философии относительно смерти
, снега относительно погоды 

я нашла работу мечты 
<кафедра мандельштамоведения>;
<кафедра веденсковедения>;
<кафедра парщиковедения>; —

я ради неё вижу насквозь каждую мразь снега

Вислава Шимборская: Яблоня Зарянка

Реальность требует

Реальность требует,
чтобы и это было сказано:
жизнь продолжается.
И под Каннами, и под Бородино,
и на Косовом Поле, и в Гернике.

Бензоколонка стоит
на малой площади в Иерихоне,
выкрашены свежей краской
лавочки на Белой Горе.
Письма отправляются
из Перл-Харбора в Гастингс,
мебельный фургон проезжает
перед глазами льва в Херонее,
а к цветущим садам близ Вердена
приближается лишь атмосферный фронт.

Так много Всего,
что Ничто почти незаметно.
С яхт под Акцием
доносится музыка,
и на солнечных палубах танцуют пары.

Столь многое происходит,
что им заполнено всё.
Где камень на камне,
там тележка с мороженым,
а вокруг неё дети.

Где Хиросима,
там опять Хиросима
и производство товаров
повседневного потребления.

Этот ужасный мир — не без обаяния,
не без рассветов,
на которых хорошо просыпаться.

На полях Мацеёвиц
зеленеет трава,
а в траве, как в траве,
выпадает роса.

Может и нет иных мест, кроме полей битвы,
одни ещё помнятся,
а другие забыты,
леса берёзовые, леса кедровые,
снега и пески, радужные болота
и овраги мрачного поражения,
где сегодня, если случится нужда,
ты сидишь под кустом на карачках.

Какая отсюда мораль? — наверное, никакой.
Что и правда течёт, так это кровь, но она быстро сохнет,
а ещё какие-то реки, какие-то облака.
На трагических перевалах
ветер срывает шляпы с голов,
и никак не помочь —
нас смешит эта картина.


Конец и начало

После каждой войны
кто-то должен заняться уборкой.
Ведь никакой порядок
не возникнет сам по себе.

Кто-то должен расчистить
заваленные дороги,
чтобы могли проехать
машины, полные трупов.

Кто-то должен копаться
среди хлама и пепла,
диванных пружин,
осколков стекла
и кровавых тряпок.

Кто-то должен подпереть
брусьями стену,
застеклить окно
и навесить двери.

Это не фотогенично,
и на это уходят годы.
Да и фотокамеры
нужны на другой войне.

Надо отстроить заново 
мосты и вокзалы.
Быстро ветшают
закатанные рукава.

Кто-то с метлой в руках
ещё вспоминает, как было.
Кто то слушает и кивает
неоторванной головой.
Но рядом с ними уже
появились и те,
кого это утомляет изрядно.

А кто-то ещё временами
выкапывает из-под кустов
ржавые аргументы
и кладёт их на кучу мусора.

Те, кто знал,
что тут было,
должны уступить место тем,
кто знает мало.
И меньше, чем мало.
И вообще ничего.

Заросли травой
причины и следствия,
кто-то должен лежать
с травинкой в зубах,
глядя на облака.

Лужа

С детства хорошо помню тот страх.
Я избегала луж,
особенно свежих, после дождя.
Одна из них могла быть без дна,
хотя она с виду была, как остальные.

Я сделаю шаг — и внезапно рухну
и полечу в глубину,
и ещё в глубину,
к отражённым облакам,
а может и дальше.

Потом лужа высохнет,
закроется надо мной
и запрёт меня навсегда — где —
с недошедшим до поверхности криком.

Много позже пришло понимание:
не всякие злоключения
дозволены в правилах мира,
и даже если захотят,
не смогут случиться.

Счастливая любовь

Счастливая любовь. Разве это нормально,
разве это серьёзно, разве это полезно —
и что за прок миру от двух человек,
если они этот мир не видят?

Вознесённые друг к другу без всяких заслуг,
первые встречные из миллиона, но уверенные,
что так и было задумано — в награду за что?
ни за что;
свет упал ниоткуда —

почему на них, а не на других?
Нарушает ли это справедливость? Да.
Нарушает ли это утверждённые правила,
извращает мораль? Нарушает и извращает.

Смотрите на этих счастливых:
нет бы маскировались чуть-чуть,
притворялись унылыми, на радость друзьям!
Послушайте, как смеются — обидно.
Каким языком говорят — привлекают внимание.
А эти их церемонии, ухаживания,
причудливые обязанности друг перед другом —
прямо заговор за спиной человечества!

Трудно даже представить, до чего бы дошло,
если бы их поведению начали следовать.
Чем жили бы религия и поэзия,
что запомнилось, что утратилось.

Счастливая любовь. Так ли она нужна?
Такт и рассудок о ней молчат,
как о скандале из высоких сфер Жизни.
Прекрасные детки родятся без её помощи.
Всю землю никогда ей не заселить,
ведь бывает она слишком редко.

Пусть люди, не узнавшие любви счастливой,
твердят, что нет нигде такой любви счастливой.

Им с этой верой проще жить и умирать.

Возможности

Предпочитаю кино.
Предпочитаю кошек.
Предпочитаю дубы над Вартой.
Предпочитаю Диккенса Достоевскому.
Предпочитаю себя, любящую людей,
себе, влюблённой в человечество.
Предпочитаю иметь наготове иголку с ниткой.
Предпочитаю зелёный цвет.
Предпочитаю не утверждать,
что во всём виноват разум.
Предпочитаю исключения.
Предпочитаю выходить заранее.
Предпочитаю говорить с врачами о чём-то другом.
Предпочитаю старые иллюстрации в полоску.
Предпочитаю удовольствие писать стихи
удовольствию их не писать.
Предпочитаю в любви некруглые даты,
чтобы каждый день отмечать их.
Предпочитаю моралистов,
ничего мне не обещающих.
Предпочитаю хитрую доброту излишне доверчивой.
Предпочитаю землю в штатском.
Предпочитаю завоёванные страны завоевавшим.
Предпочитаю иметь оговорки.
Предпочитаю пекло хаоса пеклу порядка.
Предпочитаю сказки братьев Гримм передовицам газет.
Предпочитаю листья без цветов цветам без листьев.
Предпочитаю собак с необрезанными хвостами.
Предпочитаю светлые глаза, ведь у меня они тёмные.
Предпочитаю выдвижные ящики.
Предпочитаю многое, здесь не названное,
многому, здесь не упомянутому.
Предпочитаю нули оптом
стоянию в очереди за цифрой.
Предпочитаю время насекомых звёздному времени.
Предпочитаю постучаться.
Предпочитаю не спрашивать, как долго ещё и когда.
Предпочитаю учесть даже ту возможность,
что быт имеет свою правоту.

Луковица

У луковицы вовсе
нет никаких внутренностей.
Она пребудет луковицей
до скончанья луковости.
Снаружи столь же луковая,
сколько и внутри,
она глядит в своё нутро 
без страха: «раз-два-три».

Наши дикость с чуждостью
лишь кожею прикрыты.
Глубже — анатомия
и адская обитель.
Но в луковице — луковица,
а не тьма утробная,
сфера многослойная
и самоподобная. 

Быть одной лишь луковицей —
редкая удача.
Быть собой внутри себя —
тайная задача.
Внутренняя — внешняя,
третья и четвёртая.
Фуга центробежная,
эхо распростёртое.

Живот у всякой луковицы —
выпуклый и голый,
он окружён сиянием 
своих же ореолов.
В нас — мышцы, нервы, жилы,
секреты и главенства.
И нам совсем отказано
в дурацком совершенстве.

К своему стихотворению

В лучшем случае, моё стихотворение,
ты будешь внимательно прочитанным,
прокомментированным
и выученным наизусть.

В худшем случае —
только прочитанным.

Третья возможность —
ты будешь записанным,
но вскоре выброшенным в корзину.

Но есть и четвёртый вариант —
исчезнуть ненаписанным,
но я тебя радостно пробормочу под нос.

Некоторые любят поэзию

Некоторые —
значит не все.
Даже не большинство всех, а меньшинство.
Не считая школ, где так положено,
и самих поэтов,
таких будет может двое на тысячу.

Любят —
но любишь и бульон с лапшой,
любишь комплименты и цвет небес,
любишь старый шарф,
любишь побыть наедине с собой,
любишь гладить собаку.

Поэзию —
только что такое поэзия?
На этот вопрос уже был дан 
не один шаткий ответ.
А я не знаю и не знаю и держусь за неё,
как за спасительный поручень.

Атлантида

Были они — или не были.
На острове — не на острове.
Океан или не океан
их поглотил или нет.

Было кому любить кого?
Было кому с кем воевать?
Всё это было ли не было
там или не там.

Стояло семь городов.
В самом ли деле?
Вечно неясно.
И где доказательства?

Порох они не изобрели.
Изобрели они порох.

Неясно. Сомнительно.
И никаких свидетельств.

Нет ничего ни в воздухе,
ни в огне, ни в воде, ни в земле.

Нет их ни в толще камня,
ни в капле дождя.

И они не могут всерьёз
нас ничему научить.

Метеорит упал.
Нет, не метеорит.
Вулкан взорвался.
Нет, не вулкан.
Кто там зовёт?
Нет никого.

На той плюс-минус Атлантиде.

Мгновение в Трое

Малые девочки,
тонкие и без веры,
что веснушки исчезнут со щёк,

проходят века́ми мира,
ничьего не привлекая внимания,
похожие на папу и маму,
тому нисколько не радуясь,

над тарелкой
над книжкой
перед зеркалом —
их порой похищают в Трою.

Преображаясь во мгновение ока,
они становятся прекрасной Еленой.

Шагают по царской лестнице
в шуме восхищения, на долгом пути.

Шествуют так легко. Знают,
что красота — это отдых,
что речь вбирает в себя смысл уст,
что жесты рождаются сами
во вдохновенном унынии.

Их лица
стоят отправки послов,
гордо сидят на шеях,
достойны осады.

Брюнеты из фильмов,
братья подруг,
учитель рисования,
ах, все упадут.

Малые девочки
из башни улыбки
взирают на катастрофу.

Малые девочки
заламывают руки
в пьянящем обряде обмана.

Малые девочки
на фоне опустошения
в диадеме горящего города
с колечками всеобщего плача в ушах.

Бледные и без единой слезы.
Сытые этим видом. Триумфальные.
Опечаленные лишь тем,
что придётся вернуться.

Малые девочки
возвращаются.

Женщины Рубенса

Валигоржанки, женская фауна,
гулкие звуки голых бочек.
Они гнездятся в мятых постелях,
спят с приоткрытыми для пения ртами.
Их зрачки смотрят вглубь
и проникают прямо в железы,
из которых гормоны сочатся в кровь.

Барочные дочери. Пышное тесто,
парные луга, винный прилив,
поросята небес скачут по облакам,
трубы ржут в плотской тревоге.

О разарбуженные, о чрезмерные,
о, удвоенные наготой,
и утроенные своими пряными позами
жирные любовные блюда!

Их тощие сёстры встали раньше,
прежде чем рассвело на картине.
И никто не видел, как они шли
по неокрашенной стороне холста.

Избыток стиля. Рёбра сосчитаны,
птичья природа стоп и рук.
Пробуют взлететь на острых лопатках.

Тринадцатый век дал бы им золотой фон,
Двадцатый — серебряный экран.
А в семнадцатом для плоских нет ничего.

Ведь здесь даже небо выпуклое,
выпуклые ангелы и выпуклый бог —
усатый Феб, который на потном
жеребце въезжает в кипящий альков.

Ода старости

В молодости — что за жизнь?
Не чувствуешь сердца, костей, печени,
Спишь как убитый, пьёшь вволю,
И даже голова редко болит.

И лишь в твоём зрелом возрасте
Раскрывается чудное очарование жизни,
Когда глотаешь воздух с усилием,
Колени гнутся, одышка на лестнице,

Сердце, как глупое, стучит так быстро,
И в каждую минуту ощущаешь: ЖИВЁШЬ!

Так что не жалуйся ни по какому поводу,
У тебя есть всё, чего ты в молодости

Не испытал… Ведь ты ЖИВЁШЬ!

Эпитафия

Здесь старомодная лежит, как запятая,
авто́рка нескольких стихов. Её земля сырая
покоем вечным одарила: этот труп
лежит вдали от всех литературных групп.
И всё, что можно обнаружить на могиле —
один лопух, стишок на камне и сова.
Прохожий, в гаджете своём прочти слова
Шимборской, если их ещё не удалили.

Натюрморт с воздушным шариком

Вместо воспоминаний
перед моей кончиной
позабытые вещи
пусть вернутся ко мне.

Зонтики, окна, двери,
сумки, пальто, перчатки,
чтобы могла сказать я:
столько всего зачем?

Эти булавки, расчёски,
роза из ткани, ножик,
чтобы могла сказать я:
мне ничего не жаль.

Мой потерянный ключик,
постарайся вернуться,
чтобы могла сказать я:
ты давно заржавел.

Облако документов,
пропусков и анкет,
чтобы могла сказать я:
это солнце зашло.

Часы, упавшие в реку,
возвратитесь мне в руки,
чтобы могла сказать я:
время совсем не здесь.

И мой воздушный шарик,
улетевший по ветру,
чтобы могла сказать я:
Здесь детей уже нет.

Улетай сквозь окошко,
в мир широкий, огромный,
чтобы кто-то воскликнул,
чтобы я плакать могла.

Перевод Андрея Щетникова

Владислав Лебедев: Синеголовник

Россыпь

Одеяло, которым мама накрывала его в детстве, нельзя было скинуть – оно точно оставалось на спине, защищая поясницу. К утру оно так прижимало к матрацу, что спать невозможно.
– Ноги поднимай. А то на старика будешь похож, – они шли с турников с братом, которого он считал лучше себя.
– Достал уже… – всего 7 лет, а уже человек с червоточиной.
 

Она чуть приподняла верхнюю губу.
– Называй меня разными именами, пожалуйста, – сточив углы интонации, ласково.
– Хорошо. Ты всегда будешь чудом. Не замерзла?
– А чудо с клубникой? Не замерзла, дышать немного тяжело, а так нормально, – они только что бежали вокруг дома, держась за руки. – Скучно дома…
 

– Запомни, никогда не фотографируй небо. Это примета плохая. Если так хочется, то захвати кусочек деревьев или домов. Но не фотографируй небо.
Он всё всматривался в небо – разное: то ночное, то серо-лиловое от заводов, то просто серое, то его любимое – белое, – и всё пытался понять, что такого в этих глазах, в этих чёрных дроздах, стрижах с хилыми лапками?
И всё-таки между ними какая-то игра, в которой он – смотрящий в затылок, сильно желающий с кем-то поговорить, каждый раз когда выходил из дома.
 

– Рот не забывай закрывать, а то все вывалится…
– А где папа?
– На работе, к шести приедет. Наверно. Он сегодня не дежурит.
– Понятно.
Он был часовой, как часовая бомба, как надзиратель, как наркотик, как взгляд тела, которому не успели закрыть глаза, как сигареты, как пленочный кадр, композиционное задание в художке, когда нужно неравномерно распределить куски неба и земли. А на картинке есть  светлая голова и больше ничего. Всё злое и грустное – засвечивалось, всё недовольное и кичливое – заставляло замирать.
(И ты, которая запомнила: «Даже в темноте вижу, как ты улыбаешься», пусть улыбка – такой банальный повод для комплимента).
Вкус еды больше не интересовал, постепенно становилось нечем дышать, хотя он уже был один.
 

Домофон проигрывает радио «Орфей». У подъезда никого. Здесь стоит банка из-под маринованных огурцов без крышки – для окурков. Уже темнеет. Над железной дверью – козырек на костылях. Справа вход в подвал с железным замком, этот вход был похож на склеп для гоблинов, но его использовали для мусора. Сверху падает огонек пепла. Значит, дома только он.
Ничего не происходит.
 

Он идет мимо пруда в странно-зелёном холмистом дворе. Он забыл заметить, что вокруг трепетно запульсировали пиксели. Если по картам, которые прогружались вечность, он подходил к «Магниту», то по внутреннему взгляду он наследил на белом листе бумаги, потому что недавно был дождь. Всё было белым, а он не был. Также он не был уверен в том, на что он давит ногами. Пространство сплошь состояло из белого света.
Он уже был здесь. Здесь, на белом свете, где не было ничего и никого, ни стыда, ни совести, ни вины, ни злости – только он и его тревога, он – и его мысли о белом пространстве.
 

Дорога из метро и выход из третьего режуще-лязгающего вагона, остался незамеченным. Мысли путались в его голове, часы роились и носились вокруг, совсем не линейно. Кажется, он не думал о стирке рубашки и старых джинс, тем более эту рубашку ему подарила бывшая не-возлюбленная.
На улице стало темнее. Сняли двери, как странно.. В темноте никого не было видно. Костыли фонарей едва появлялись – только по картинке из памяти. Домов не было – было темно. Единственное – пахло озоном, тополем, а кеды выбрасывали вперед капли с носов. Что-то мягкое, как чернозём, проминалось под ногами, пластилином затягивая, не давая шагнуть. Ничего не было видно. Всё заполнила нефть.
Ничего не происходит.
 
 

Он стоял под слабой струёй в душе. Стены и шторки здесь плесневеют. Крючки для полотенец и трусов ломаются. От стены на подоконнике пластинкой, тонким белым слоем отходила краска. И всë от запахов, звуков, людей, волос. Кто выдержит такой изменчивый воздух?
 

Они бежали в парк, вцепившись в сумки, чтобы не мешали.
Пространство метр на метр. Стены здесь защищены зеркалами. Тысячи его отражений моргали заспанными глазами. Зеркало напротив зеркала он уже видел, но лицо почему-то было только одно.
Теперь, здесь, на него смотрели, пялились, оценивали взглядом, хмурились, рычали, сверлили зрачками, буравили посветлевшей радужкой, смеялись склерой, скучали ресницами, завидовали и ненавидели веками – тысячи его. Дверь больше не открывалась, и где она – неясно.
Он смотрит на себя, и стыд разъедает кожу на скальпе, вина царапает руки, но на нём не остается следа.

Мария Медведева: Очанка лекарственная

Ванечка

    На Тихом Компросе в стужу и жару можно увидеть человекожуравля Гэ. Он ходит туда-обратно быстрым шагом. Наушники он надевает, но без музыки. Иногда он напевает "Рок-рок-чоп-чоп" и курит сигареты ближайших прохожих. Он – единственный оставшийся атлант, на чьих плечах ещё стоит Парма. Упорно не хочет он покидать её зимой, тогда как остальные перелетают в тёплые страны переждать мерзлоту. Кожа и одежда его посерели от постоянной носки, а тюрбан на голове истончился и стал платком. Любимое место Гэ – скверик О. театра. Там раньше жил ученый музыковед из Греции. Изрядно источив городскую казну, выделяемую на искусство, он уже привлекал к себе внимание властей. Но очередным его провалом в глазах бюджета (для публики, однако, скорее успех) стала покупка огромного зеркала на всю сцену, стоимость которого равнялась стоимости озера в Швейцарии. Всё бы ничего, но после выступления зеркало ушло в ненадобность и потные щёки депутатов затрепетали от Халатности. Путём остракизма музыковед был выслан в Петербург, где поныне живет, горюет о своих бультерьерах, оставленных в Курье, и о Пермском периоде. 
    Кстати говоря, почти все здесь забыли, откуда мир появился. Настолько забыли, что даже не задаются вопросом. Но если вдруг кому-то на голову свалится мысль-полувоспоминание, он знает, что Гэ всё объяснит: "Таким образом, учёные доказали, что была однажды некая утка, а точнее сказать, утиное яйцо. И вот утиное яйцо, или утка, жила в нигде, но под нигде процветало подземелье. Туда утка спустилась, взяла щепотку песка и вытянула в нигде. И вот из щепотки появилась огрооооомная земля. И всё маленькое, что утка тащила наверх становилось огромным. Было это где-то на Гайве, или в Лёвшино, а может на Висиме. В подземелье жил змей. С ним утка замутила. И получился человеколось. От него пошли все люди, а сам он потом куда-то пропал. Но говорят, что вроде как он и сейчас здесь бродит. Мы в прошлом году ездили с петербурженкой на дачу. Возвращались - она никак не могла найти расчёску. Так и уехала. Так вот, это — дар человеколóсю”.


Жертвенный медведь

    Папа держит меня за руку. В гробу лежит дядя Саша. Восковое его лицо зашито почти во всех местах. Напоминает рыболовную сетку. Я смотрю на папу. Мокрый глаз отца. Иришка с перекошенным лицом молча сдерживает рыдальную судорогу. Лицо у неё от натуги покраснело и мироточит слезами. Шестеро детей дяди Саши стоят рядком, по росту. Как на физкультуре. Лица у них мраморные. Тётя Таня смотрит в окно. Наверное, думает, что теперь ей с этим выводком делать. 
На похоронах близких с того момента я не бывала. Только дальних родственников,  некоторых друзей друзей и джунгарского хомячка Андрея. Вернее хомячихи. Андрей взял её за полгода до смерти. Скоропостижнулась она внезапно и довольно глупо, как это часто случается с хомячками. 
    "Ты же понимаешь, что сейчас три ночи? Я никуда не пойду".
    Через полчаса мы стоим в Черняевском парке, возле трассы, под какой-то сосной. Он порезал носок на лоскутки и соорудил нечто похожее на погребальный саван. В коробке из под ботинок "найк". Андрей хватается за сердце одной рукой, другой за ром, и неистово рыдает. Мне хочется смеятся. "Она была хорошей". 
    Андрей говорит "да" и умащается слезами пуще прежнего. Когда погребальный обряд завершён, я оставляю Андрей в фазе глубокого горевания и возвращаюсь домой. 

Зияние

    В полном молчания Иришка и я заходим в больницу, старое деревянное здание. лучше бы его назвали Башней смерти, а не районный суд.  Нас облачают в белое бесполые роботы медицинского завода. Мы шагаем по коридорам маршем, нога в ногу. Тоскующая дежурная медсестра похожа на собаку. У нее не лицо, а морда. Она заводит нас в ослепительно сияющую комнату. Стерильная белизна всегда кажется неуютной. Она радикальным образом безжизненна. Мы сливаемся с белизной. Иришка врастает в пол. “Смотри, Маша, как Христос прямо". Жёлтое пятно выделяется на стерильном сиянии больничности. Слышно, как надрывается ИВЛ. 
    Тело Его всё жёлтое, так ведь случается с печёночными больными. Но не того насыщенного горчичного или лимонного, а скорее водянисто-жёлтого цвета. Из окна выглядывает солнце и преломляется о Его лицо. Ничего это лицо не выражает. Штиль на водоканале. Грудь надувается и с механическим звуком опускается. И само по себе это действие уродливо противоречит природе. Мне кажется, Его предательски эксплуатируют. Грудную клетку нельзя так надувать, говорю я Иришке. Очень хочется закричать на собаку-медсестру, на Иришку, влюбленным глазом косящуюся на Него. Я сейчас же вырву трубки из его рта и носа. Мне надо это сделать. Нельзя так с ним; с его телом так нельзя. Это пронзительное нарушение законов неприкосновенности. Осквернение! Мне надо...
    Иришка наклоняется над Ним. Я боюсь, что от соприкосновения, она станет такой же. В неё понатыкают трубок, заставят грудь с механическими звуками подниматься и опускаться. Осквернят её. Она припадает на колени и целует. Целует в лоб, как бы прикладываясь к плащанице. Испытующе смотрит на меня. А я не хочу прикладываться к плащанице. Не хочу целовать Его лоб. Не хочу, чтобы меня надували, чтобы за меня дышал железный прямоугольник. Лучше сразу похороны. 


VERGANGENHEITSBEWÄLTIGUNG

    Когда бабушка пребывала в относительно нынешнему состоянию здравом уме, на даче всё равно творилось безумие. Крошечный домик, в котором она как-то умудрялась проводить всё лето, выкрашенный в голубой и уже очень облезлый цвет, выглядел низушком среди домов посёлка. В пруду жило такое невероятное множество головастиков, что в июле издалека кваканье превращалось в лавину какофонии. Притом, что Алевтина Ильинична питалась исключительно солнечными лучами, палисадник ломило от овощей и ягод. А уж крыжовник у неё рос самый сладкий и , ей-богу, размером со среднее яблоко. В доме на нижнем этаже огромная кровать и стол, больше ничего. Ещё визгливая лестница на чердак. С треугольным окном, где лохмотьями пыль и осиное гнездо. Своими размерами чердак оправдывал существование магии и восточных практик. Там много места, тулупов, шкафов, матрасиков и книг по фельдшерству и ветеринарии. Алевтина Ильинична не пользовалась светом, кроме солнечного, а потому ночью на чердаке царила кромешная тьма и, казалось, из угла таращится какой-то лютый орк, иногда зловеще шевелится и тянет клешни. Кроме прочего, на участке не было туалета, поскольку бабушка считала, что нет ничего лучше, чем удобрять огород тем наивным простотой образом, какой сам господь бог завещал. Животных Аля не любила, так как знатно накопалась в коровьих кишках и анальных отверстиях в студенческие годы. 
    Удивительным для всех было, что с наступлением лета, довольно холодным, она просыпалась в один и тот же день с птицами и на своих двоих шебуршила из города на дачу. И так на всё лето, не имея денег и тех ласковых черт характера, за которые можно рассчитывать на подати от окружающих. Её абсолютное одиночество не тяготило совсем. Оказалось — это самый счастливый одиночка в мире, если не единственный притом. Каждый год с того дня, как муж попросил развода. Дети разъехались на учёбу, кроме сына Саши - единственного любимого ребёнка. Он жил в квартире матери и, уходя куда-то, закрывал дверь на ключ, непонятно зачем, ведь она выучила две истины: плясать надо в любой ситуации, а вещи сына - неприкасаемая реликвия. Однажды я попросила дядь Сашу дать кассеты с "Землей до начала времен". На третьей по оказалось жесткое порно.
    Алевтина Ильинична, если и говорила на понятном людям языке, то из её слов выходило, что самое важное — "плясать и любить", хотя на вопрос, что создало их с дедом ячейку общества, оба всегда отвечали "он/она был/а сам/ым/ой красивым/ой среди остальных". Рассказывала она и о том, что дедушка "пил, курил, матерился и смотрел телевизор". Тут же появлялся абстрактный Саша. Его бабушка любила всегда, и он, вероятно, не смотрел телевизора. Не пил и не курил, соответственно. Дед, по её словам, был жесток и дрался, хотя доподлинно известно, что телесными наказаниями, как и любыми другими, он пренебрегал. Долгое время занимал должность в исполкоме горсовета, так что времени на поесть, пожить и избить кого-то у него вряд ли оставалось. Часто он забывал, кого из детей как зовут и сколько их вообще имеется. Страстно любил охоту. Однажды на него напал кабан, вцепился в руку и наверняка прокусил бы, но на руке болтались часы советского качества, так что кабан только оставил пару клыков в запястье деда и был таков. Блестящие, пульсирующие кровавыми нарывами глаза впечатались в память Толи, и с тех пор он взял за правило никогда не поворачиваться спиной к кабанам, членам совета и собственным детям. 

Звериный стиль

    Ночь в венце. Дядя Боря выходит с сигарой в усах из больки. Дышит глубоко, ему ещё далеко до инфаркта. Мир здесь, хуй там. Он берёт под руку здешнюю красавицу и отвешивает: "Пойдём, я покажу тебе настоящий звериный стиль". 
Красавица поддаётся. Ей бы напиться, но взамен она принимает букет окровавленных бинтов с гноящимся бутоном. Когда они лежат, и живот дяди Бори соединяется с её животом, она вдруг с ужасом замечает, что над нею нависает человеколóсь. Боязно, да любопытство перевешивает. На заре, правда, дядя Боря исчезает. 

Настя Кукушкина: Купена душистая

ПОПЫТКА ЯЗЫКА

    Дева родила слово из уха, и по нелепости начался мир, так было написано в книге. Пыль, приметённая к плинтусам, свалялась в хвостатый комок, так я видела сама, но боялась рассказать. Отрежь его, отрежь, это же очень опасно, - выл комок. Всё осталось как есть.
    Блик прилип к окну: так начиналась комната. Скатерть слетела со стола и стала абажуром. Абажур нанизался на гардину. Что-то всегда происходит, пятна на плитке в туалете меняются местами. На окошко приземляется алый голубь, зёрнышко у него не отнимай, кто у птички зернышко отнимет, тому птичка выклюет глаз.
    Во сне Вера тополь, большой, обременённый яблоками. Яблоки сыплются с запястий, падают - паданцы. Девочка собирает их в большое ведро, коленки в синяках - паданица. Она объедается яблоками, болит живот. Вера смотрит сверху, с кроны, хочет сказать. Что сказать, о чём? Свет стирает. В углу комнаты кот овладевает мышкой.

    Вonjour, Вера была глупа и слепа, не зная, что утра не существует, просыпалась в самое сердце дня. Всё, что смороженным, сухим шариком чувствовалось, как утро, было только марким небом, частыми птицами, оглашенной улицей. Она не знала языка, а потом узнала и, проснувшись, говорила: bonjour, добрый день. Никакого утра нет, ещё рано умирать.
    Вера прикасается языком к хвостику туалетной бумаги, на нем остаются мокрые круглые пятна: один, два квадратика истыканы. Зачем ты делаешь это в беспамятстве? А про что конкретно ты спрашиваешь?
    На стиральной машинке сидит мужичок, нога на ногу, худой и некрасивый. Он говорит: никому ты не нужна, ты себя видела вообще? ничтожество и ни на что не способна. Ta gueule encule. Чем горячее вода, тем мельче мужичок, и он растворяется, растворяется в пару, расползается запотью по зеркалу. Вера стирает его ладонью, видит красное распаренное лицо. Mange d’la merde.
    Её слепят отражения света в металлических боках чайника, кофейника, лопатки, вилки и тёрки. Алый голубь на карнизе никак не справится с зёрнышком. Вера отламывает ему кусочек хлеба со сковородки, и голубь обжигает клюв. В тарелке остывает яичница, сосиски, но нельзя не дождаться хлеба, никакой гармонии нет. Пять тысяч калорий, думает Вера, то что нужно для хорошего начала дня. Мёрзнет большой палец, она поднимает его и вжимает в ямку под коленом, стоя на одной ноге как putain цапля. Вера думает о том, что сын Циолковского застрелился от голода.


    Ветер из форточки дует от скуки, приближается медленно. Она клянется: выдержу, не встану. Но встать придется, это обещание не сдержать, слезы унизительно льются в уши. Ветер набрасывается, хватает за лицо, не жалея, лижет полосочки влаги, а в затопленной барабанной перепонке гудит: лепли ы йэ паратарым выпрантытать ату обствентуту эть
    А под ней - тёплый пол, и это так нечестно, такое притворство, клясться, что вытерпишь холод, когда снизу греет. Если бы она действительно была смелой и злой, она порезала бы весь пиджак, а не только подкладку - тоже притворство. Тошнит от мягкого света по контуру потолка, от его чистоты. Его чистоту хочется разочаровать маленьким грязным пятном. Если приказать себе стерпеть всё, сегодня ещё можно выиграть. Ковралин, впитывая слёзы, шипит: ота табет тышкам пинкунтна. Если она чувствует холод - она есть? На маникюрных ножницах следы от скотча, но в пенале новый циркуль.
    Он проснулся. Но в пенале новый циркуль. Включает кофемолку, не боится разбудить. Скоро поднимется, постучит, уйдет, снова поднимется, постучит, крикнет, будет ждать ответа, буду молчать, будет стучать и дергать ручку, принесет ключ, не сможет открыть из-за пластилина в скважине, сломает замок, войдет. Но плакаты висят на английских булавках.
    Коленки двигаются по школьным коридорам в череде прочих коленок и лезут из-под юбки, упираясь в парту, в доску, в косяки, в плитку пола в туалете. Юбка до середины колена - насмешка тех, кто ненавидит детей. Тот, кто принуждает к колготкам телесного цвета, гетрам до середины голени, форменной юбке до середины колена, убивает людей. Полумеры в убийстве: её задушили до середины гортани; не волнуйтесь ради бога, её сердце остановилось только до полудня, а там снова пойдёт.
    Сжать их сильнее, и побежит стрелка. Добежала до пятки. Жалкий бунт, примитивный: целый комод колготок, и она не решилась порезать пиджак. На спинке стула он как на красивом худом плече: любоваться и думать, как после этого надеть его на себя. Жалко, страшно, сожалеешь? чувствуешь? боишься. притворяешься. Но сегодня в школу она не пойдёт. Он не сможет её убить, а остальное можно вытерпеть. Поднимается, стучит.

    Он багровый, а все его слова - как бисер, сыплются по полу, не отскакивают. Она лежит на полу, на полу ветер, следы от слёз, стрелка добежала. Циркуль, слова, как бисер по полу, скажи, ещё что-нибудь крикни, ты смешной, красный, и даже я, жалкая, смотрю и не моргаю, ты видишь, что я не моргаю? Он багровый, он кричит, он долбит кулаком в косяк. Марианна думает с сожалением: будет теперь дверь без замка. Зря она его не сохранила ради одного дня без школы.
    Она слышит слова, ещё раз эти же слова, снова, он на самом деле это говорит, на самом деле. В пятьсот сороковую. В пятьсот сороковую. Пятьсот сороковая частная школа. Маленькие классы, сложная программа, никакой школьной формы, строгие учителя, но они не убийцы, никто из них. Им платят деньги богатые отцы, и они не убивают детей. Нет формы.
    Он кричит и наказует, а Марианне слышится благословение, она плачет и клянется теперь в другом: это последние слезы, других уже не будет.


     Вера любит солнце, такая искренняя радость. Маленькое, белое. Где хранишь ты этот светлый шарик? В сердце сердца.

    Тьма не отходила, прислонялась пузом к стеклу: тогда ей дали волю, и она торжествовала. Вера просыпалась, часами лежала в постели. Прежде чем встать, надо решить: сначала в душ или сначала завтрак; потом уборка или высушить волосы? Почитать книжку, а какую? - все книжки корешками в стены, топорщат незрячие страницы. Можно ещё разбить: поставить воду кипеть, а после душа закинуть пакетик риса, захватить вещи с сушилки, чтобы всё за один подход. Надо решить, потому что если не решить - не встать.
    Он распухнет и взорвется, все мысли в нем - гранаты, лежат тяжелым мокрым тряпьем. Пока Вера спала, на потолке появлялись кривые пятна: не чернила, не краска, не кровь; не слово, не образ. Она просыпалась, и потолок обваливался вниз, прямо в голову, голова пятналась. В форточке - пуп тьмы. А на затылке вой, там, позади, кто-то воет без остановки. Опоясывающая боль, вся грудина болит. Тело стянуто шелковыми нитками, такими отец штопал шерстяные носки, такие порвут, но сами не порвутся.
    Жалость к себе; чёрной полоской бумаги на животе - дурацкие люди. Я вас всех ненавижу и хочу, чтобы вы все умерли вместе со мной. Если северная полынь прорастает у тебя сквозь живот, будет тебе смерть. Если попробуешь выдернуть, будет тебе смерть. Если подождёшь немного вытерпишь и завянет, прорастёт заново. Смерть тебе, смерть.
    Каждый вечер, каждую книжку, светленькими переплетами лиц в комнату. Смотрите на меня, не отворачивайтесь от меня, я вас всех ненавижу и хочу…Обваливался потолок, а что воющий хотел сказать и почему выл, никогда не рассказывал.
    Потом пришёл мужчина в костюме с бантиком, лысый и на вид святой, сказал: bonjour, и двадцать голосов слились в bonjour, а один голос, отделившись, спросил: почему не утро, а день? Мужчина ответил: потому что утра нет. Mes мои amis друзья, le matin утра n’est не pas т. А у вас, Вера, очень большие глаза. Можете выглянуть в окно, увидеть там чтонибудь для нас, а потом сказать на французском? Тьма фыркнула и уползла: le soleil, la langue.
    Красивый был день, светлый, игрался с бантиком кот. Алый голубь сражался с зёрнышком. Вверх росли тополя, вниз росли тополя.

    На станции метро Площадь революции прохожий треплет морду бронзовому псу. На этой станции, если облокотиться на стену, все испачкается побелкой, очень сложно контролировать такие вещи, обычно их не запоминаешь. Отнесись к небу со вниманием, ты помнишь, что это важно. Светло-зелёный камень и белый камень, вот мой город. Надёжные бархатцы в клумбе. На пути огромная лужа, её не обойти. Необходимая лужа. Чтобы победа стоила дороже. Стоя над ней и раздумывая, все ли захватила к уроку, Вера вспоминает: Велимир Хлебников - специалист по птицам. Орнитолог. Мимо проходит человек с гитарой в чехле и перегораживает гитарой весь свет.


    Слышишь, слышишь? Знаешь, знаешь? Ведь там пожар, ведь может все сгореть, полетели, не полетишь? Нет, не полечу, алый голубь, у меня занятие в пятьсот сороковой частной языковой гимназии. Я потом прочитаю в новостях, чем закончилось, береги себя. Прости за клюв.

    Больше всего в этих маленьких классах Веру раздражали занавески оранжевого цвета. В первую очередь она всегда замечала их. А в этот раз заметила на их фоне чёрное пятнышко, как будто зевавшее. Bon добрый jour день. Меня зовут Марианна, я не пятнышко, я новая ученица, меня перевели из другой школы.
      Это даже лучше.
    Кто-нибудь готов выйти к доске и написать для нас несколько слов? Сыр, рис, мясо, рыба. Нет, рыба – с двумя S, вы написали с одной, получился яд. Весело смеются, а она невесело смеется, ухмыляется и не ловит чужие солидарные прищуры.

    Три важных глагола. Хотеть, мочь, знать. Я хочу, я не хочу, я ничего не хочу. Я могу, я не могу, я ничего не могу. Не слишком весело, давайте лучше так: я могу все. Марианна, скажете? Хорошо. Невеселая улыбка и недобрая.

    Марианна, задержитесь после урока?

    Сыр, рис, мясо, яд. Вы написали с ошибкой, с двумя S, и получилась рыба. Не расстраивайтесь, в следующий раз обязательно получится яд. Марианна, скажите: я ничего не знаю, я ничего не хочу, я ничего не могу. Отлично! Tres bien.

    За окном тополя, младшеклассница собирает яблоки, будет болеть живот. Марианна, как вам помочь? Le salut peut être trouvé dans la languе.

    Марианна как вянущий цветок сгибается над партой. У Веры уже был такой опыт, она правда так и не узнала, что за цветок, нашла в подъезде, и никакая система полива не подходила: что раз в неделю, что с перерывом побольше, что под корень, что на листья - всё равно завял и отправился обратно в подъезд.
    Какая-то даже обижающая нужда в ней появляется незаметно, подползает, и три-четыре недели занятий проходят мучительно долго. Каждый раз, когда оранжевые занавески безнаказанно оранжевеют - разочарование, и восторг, когда на смену им черный провал Марианниных волос, капюшона, где вообще её лицо? Просто такое воспоминание, и жалко на самом деле себя, и очень тяжелое чувство потери, как будто себя отняли и посадили напротив за парту, а потом ещё раз отняли, когда не пришла на урок.
    Очень хочется кому-то ещё предложить свое спасение. Марианна, посмотрите в окно и расскажите нам, что вы там видите? Я ничего там не вижу.
    Парты такие узкие, на них нельзя рисовать карандашом и срезать им края линейкой. Учительский стол в традиционном учительском углу, господи, господи. Копперфильд направляет свет на зрителей и в камеру. Неосвещенная, пропадает Статуя Свободы. То есть: не пропадает вовсе. Чтобы быть уверенным, что победил весь мир, Копперфильд улыбается в камеру, таращит глаза, машет руками и говорит: статуи нет, статуи нет. Перед смертью он думает: её не было, вот моё спасение. Он обманул весь мир и себя на всякий случай, чтобы безумный старик на белоснежных простынях случайно не проговорился. Учительницы, спасающие детей от тьмы и пустоши, в чем ваш секрет.
    Может быть секрет в том, что вы просто настоящие?
    Может быть вы просто не таращите глаза, чтобы поверить в Le satutul pepuput êtretata trouvéépuk dananas lak languegueggg

    Улицы разграблены, разгромлены, выйди на улицы и вместо безгрешного солнца чихни на собаку. Бесполезная рыжая глупость с хвостом, звенящим бокалами, хрустальными паданцами в траве. Собирай, помни, жертвуй одним во имя другого: будет болеть. Собирая, слушай внимательно, она сверху, она хочет сказать. Что она хочет сказать, о чём? Гибнет в пожаре алый голубь, но можно ещё надеяться, что все это время он был фениксом. Был бы рядом Велимир Хлебников, мы бы спросили у него.


    В этом контуре света гибнет утренний свет. Умирай, умирай! Цирковые звери хватают мясо с разрешения, послушные девочки режут форменные пиджаки, когда они перестают быть нужны. Умирай, умирай! Красные линии мехенди на коленях склонившейся, узоры, о пандит. “Ты не будешь с ней общаться, это для тебя опасно, забудь. Потому что я запретил. Потому что я запретил!” Это даже не боль. Это даже не кровь. Это даже не вред. Это даже не боль. Это даже не кровь. Бедняжка. Малышка. Кому послание. Собирайся в школу. Продолжай жалеть себя в папиной машине, в коридорах, в чистом туалете, пахнущем лимонами и мятой. Иди на урок, копи обиду, чтобы со всей красотой артикуляции романских языков, грассированных Р выговаривать, стараться. Mourir, mourir! Марианна! Слышишь? Марианна! Если мы не перестанем упражнять нашу собственную смерть, она станет слишком искусна.

    К тополю яблоки-то подрисованы, странно, что она за два месяца не заметила, что они там не растут на самом деле. Ох, мои родители уделяют мне мало внимания, заткнись. Господи, дорогущая школа, а от запаха просто выворачивает. От мерзости. От голода. Одно и то же. Бегут, табун младших. Хочу бегать тоже, очень хочу бегать. Нет солнца, бесцветное. Одиночные парты очень современно. Ненастоящее вообще все.
    Чёрный, всё в чёрный, опрокинуть парту! Сейчас, бросить в стену книгу, сейчас, ну. И опять нет; малышка, умница. Нет сил поздороваться. Все неправда, сделай так, чтобы стало интересно, я забыла, снова нет. Выйти сейчас, давай, это легко. Коридор. Проветривают, развеваются, легко. В туалет. От головы. Сейчас, выпить всю пачку. Снова нет. Зеркало тоже тебя жалеет, снисходительность. Разбей его, ну, ничего не будет. Бей. Нет, опять нет. Хватит, тогда не смотри. Не возвращайся туда. Телефон остался. Не можешь просидеть сорок минут на лавке одна? Нужна защита? Бесполезная. Притворяешься. Сядем и не будем шевелиться. А если не сможешь, как всегда пожалеем себя и пойдем домой. Ненавижу, как больно. Кулаками по свежим порезам на самом деле даже не больно больно не сделала бы обманщица.
даже ты не настоящая и неправда

    Синие стены, плоская лампа. Никто не прошел мимо и никто не вышел из дверей. Лёгкая летающая тюль оборачивала голову фатой нет саваном всё равно фатой ведь ты не была замужем. Летит. Возвращается. Не пошевелится, она же сказала, что не пошевелится. Она смотрит очень глубоко и всё, что видит, заставляет её сидеть. Лестница. Контурный свет. Плечо стула. Свои колени. Лицо, которое нельзя больше увидеть, потому что Он запретил! а больше ни на какие лица смотреть сил не осталось. Никто не вышел, не прошел мимо. Звонок кричит: смогла, смогла. Я теперь почти что верю, что ты настоящая. Надо же, смогла, вот видишь, можешь, утверждаешь, можешь - быть. Посмотри на меня, когда будешь бежать за ворота, обернись ещё раз на бегу, чтобы я на тебя посмотрела. Я тебя понимаю. Я сожалею. Я бы хотела тебя защитить. Бегать так здорово. Будешь бежать домой, пожалуйста, беги изо всех сил и смотри только в горизонт, доверяй ногам. У тебя очень красивые, тяжелые волосы и огромные пустые глаза.

    Маленькая и нечестная история. Когда я стояла на похоронах Марианны и пряталась во втором-третьем ряду, чтобы не смущать верующих родственников тем, что не крещусь в необходимые моменты, кроме Веры я узнала только одного сухого мужчину с чёрным носовым платком в руке. Он его не использовал, просто держал. Детоубийца, подумала я, ненавижу и презираю.
    Почему Марианна умерла? Я думала об этом. Сколько не принимай смерть, невозможно ничего не чувствовать, когда на белых полотнищах гроб опускают под землю, вытаскивают ограждения, и земляные стены обваливаются вниз. Чистая глина, а не земля, в такой почве ничего не растёт. Чтобы не размокло, на дно набросали лапника. Долго закапывали, очень. Крест пора, - говорит могильщик. Рано ещё, - говорит второй могильщик. Она умерла потому, что мы жили ещё в том мире, и в том мире не было правды.
    Вокруг Веры оглох воздух. Язык никого не спасет, думала она. Это всё была неправда. Она только узнала новые слова ненависти, она ничего не увидела в окне кроме морды. И меня он тоже не спас. Можно перекричать гул в голове на любом языке мира, но никого вообще ничем нельзя спасти. Мир такой жалкий, слабый, кто этот мир придумал, тот пусть его и забирает обратно.
    Вера на могиле Марианны говорит: Le salut ne peut pas être trouvé dans la langue. Ptafyhgbkleeda gytajonv rotaveldanko. Hyasteolpwtygvd nortysdoqelkond. Ghfkljdrtswlnmbv clkhjgfdmnbltrsdczx qwrtplkjhgfdszxcvbnmmnbvcxzxcvbnmlkjhgfdptrwqmnbvcxzsdfghjkllkjhgfgds sdfzxcvbnmmnbmncjgnfkblkfgnbfjgnlfkgnbfkjlgnbfkjgnbfklgnbflllllllllllllllllllll llllllllllllllllllllllllllllllllllllllllllll

    Через год люди нового мира, заново овладевшие языком, поставят камень на могиле Марианны. Гёбекли-Тепи. Блик-Небольшое-Пятнышко начнет новую комнату. Мочало мочало, начинай сначала. Удачи! Надеюсь, у вас все получится!