Соната для ноты ля – путешествие, собранное из кусочков, запечатленные в памяти фрагменты; их переключают пультом, решая, где нужен монтаж (в том числе в самом языке: с же ной; на-по-ми-нает), где нужен иной звук, темп, другая тональность, новый голос: [moderato]; [agitato]; [con dolore]. Любопытно, что находится между – какие детали опущены, какие смысловые мостики построены между точками маршрута. Мастерство авторки здесь проявляется в том числе и в этом умалчивании – оно позволяет читателю самому заполнить пустоты, а текст при этом не рассыпается, образует единое сюжетное целое. Открывается окно – и мы разглядываем картинку с непосредственностью ребенка, который каждое событие видит, как реакцию на собственное существование и не отделяет себя от мира: потому что это день/моего рождения, и у этого мира своя, особенная физика: от всеобщей радости/ маму зашивают/ и она/ бежит как будто целая; язык здесь тоже надломленный, неверный, формирующийся так, как ему удобно, по мере появления новых воспоминаний: добрая моя/ её большая кружка/ и никогда не ругала детей.
Внутри текста не один взгляд: эстафета передается из рук в руки – ребенку, мужчине, женщинам; но, однако, это текст одной памяти – коллективной, если можно так выразиться (всех сразу: грузины русские македоняне биатлонисты итальянцы немцы булгаряне); а, может, история воспроизводит сама себя, время от времени выхватывая эфирное время и запуская видеоряд по кругу: вот откуда эта нота ля. И каждый новый эпизод – это рассказ об отчужденности, о себе-в-постороннем: чужие радости чужих детей. Это микрофиша путешествия, отпечаток жизни, Тело внутрь ушло, а души, как озими всхожи,/ Были снаружи и спальным прозрачным мешком укрыли./ Куда же так медленно мы – как будто не плыли – а плыли?/ Долго глядели мы все на скользившее мелкое дно1. – обобщающий опыт и делающий его универсальным, понятным, но оттого не менее трагичным.